Не будет все по-прежнему

Не будет все по-прежнему
Новость о восстановлении мемориальной доски на доме, где жил Леонид Брежнев, конечно, никак не связана с результатами опроса Левада-центра о самом лучшем российском правителе XX века. Однако — по законам медиапространства — воссоздание доски воспринимается теперь едва ли не как ответ на «запросы трудящихся». И, следовательно, неизбежно встраивается в контекст кампании российских властей по отношению к наследию «видного деятеля Коммунистической партии и Советского государства». Если уж Дмитрий Песков осенью 2011-го года в ответ на прямой вопрос заявил, что Владимиру Путину нечего бояться сравнений с Брежневым, поскольку тот «был для страны огромным плюсом» — логично было бы ожидать дальнейшего возвеличивания «дорогого Леонида Ильича», ныне обделенного увековечением памяти даже в сравнении с соратниками Андроповым и Косыгиным.
Новость о восстановлении мемориальной доски на доме, где жил Леонид Брежнев, конечно, никак не связана с результатами опроса Левада-центра о самом лучшем российском правителе XX века. Однако — по законам медиапространства — воссоздание доски воспринимается теперь едва ли не как ответ на «запросы трудящихся». И, следовательно, неизбежно встраивается в контекст кампании российских властей по отношению к наследию «видного деятеля Коммунистической партии и Советского государства». Если уж Дмитрий Песков осенью 2011-го года в ответ на прямой вопрос заявил, что Владимиру Путину нечего бояться сравнений с Брежневым, поскольку тот «был для страны огромным плюсом» — логично было бы ожидать дальнейшего возвеличивания «дорогого Леонида Ильича», ныне обделенного увековечением памяти даже в сравнении с соратниками Андроповым и Косыгиным.
Не будет все по-прежнему

Новость о восстановлении мемориальной доски на доме, где жил Леонид Брежнев, конечно, никак не связана с результатами опроса Левада-центра о самом лучшем российском правителе XX века. Однако — по законам медиапространства — воссоздание доски воспринимается теперь едва ли не как ответ на «запросы трудящихся». И, следовательно, неизбежн
Вначале, однако, о тех, кого недолгий кавалер ордена «Победа» опередил в опросе. Многие писали, что второе и третье места вслед за Брежневым заняли Сталин и Николай Второй. На самом деле это не так — Сталин только на третьем месте с относительно высоким антирейтингом, а на втором — Ленин. Дело тут, мне кажется, не в ошибке в подсчетах, а в неких априорных ожиданиях от опроса. Ведь именно Сталин и Николай — пожалуй, наиболее идеологически «заряженные» фигуры в современных околоисторических дискуссиях, в том числе и инспирированных властями. Если «оправдание» Николая и вообще Российской империи — феномен еще времен перестройки и начала 90-х (сейчас, впрочем, акценты несколько сместились — как именно, можно оценить, проанализировав недавнее выступление патриарха Кирилла), то ползучая сталинизация началась относительно недавно. При этом на «сталинском направлении» Кремль вынужден действовать относительно осторожно, выпуская вперед себя Прохановых, Кургинянов и Стариковых и представляя оправдание Сталина как «голос общества», снизу, имея возможность сдать назад и ритуально осудить 37-й год.
В любом случае, речь идет о культивируемых мифах — соответственно, «России, которую мы потеряли» (обычно прославление империи ведется под лозунгом «Хватит нам революций» с поминанием сакрализованных слов Столыпина о великих потрясениях — кто их только не цитировал за последние 20 лет) и «страны, принятой с сохой и оставленной с атомной бомбой» (последний миф, к вящей радости неосталинистов, был недавно воплощен в форму «документального фильма» на НТВ.

Что же до Брежнева, то едва ли не все комментаторы интерпретируют его «победу» так: большинство населения стремится к спокойствию и порядку, которые ассоциируются с 18-ю годами его правления. К жизни без потрясений, с уверенностью в завтрашнем дне. Говорят и о ностальгии не по СССР как таковому, а по собственным детству или юности, прошедшим при Брежневе, и о свойстве памяти — забывать дурное и помнить хорошее. Также утверждается, что властям, создающим себе патерналистский имидж, выгодно поддерживать подобные настроения и непрямые параллели между действующим режимом и эпохой Брежнева. Отсюда — идеи о возвращении всяческих «норм ГТО» и «героев Труда», «почетные орлята», гипертрофированный культ Победы и осуждение «загнивающего Запада» с позиций «традиционной морали и нравственности» под знаменем культурного консерватизма.

Все это так — или почти так. Но при чем тут Брежнев? Он точно не воспринимается как герой (хотя у него и было 5 золотых звезд) или как «эффективный менеджер» (если о ком из брежневского Политбюро и говорят в таком контексте — то о Косыгине, Устинове, Андропове, в конце концов). Ленин, Сталин, Ельцин, Хрущев — гораздо более «харизматичны» именно как политические лидеры, харизму же Брежнева создают разве что брови, ордена и особенности дикции. Иными словами — Брежнев не вождь, не тиран и не бунтарь. Он — «один из…», и на своем месте оказался почти случайно. В этом была его сила — но в этом и слабость: в том числе и поэтому культ брежневской личности, возникший в последние годы его правления, был нелеп и смешон.

Именно сочетание идеи «стабильности» с некой сомнительностью и даже анекдотичностью фигуры самого Брежнева — и есть ядро «брежневского мифа», культивируемого нынешними российскими властями. Мол, трудился Брежнев много — но не все делал правильно, можно лучше. Был государственник — зато вешал на себя ордена, а Путин скромный. Много говорил по делу — да по бумажке и жевал слова, а действующий президент все проговаривает четко и шутит не в бровь, а в глаз. Ну а уж про очереди и дефицит сам Бог велит вспомнить, если кто-то всерьез увлечется советской ностальгией и попытается обратить это оружие против нынеших властей. Брежнев со всей своей популятрностью властям не опасен, никакой даже самой раскоммунистической оппозиции не придет в голову выйти на улицы с его портретом.

Поднимать такого, слабого, Брежнева на щит, — одно удовольствие для пропагандистов. Однако эпоху Брежнева и место ее в истории российского общества можно интерпретировать совсем иначе.

Удачная шутка о генсеке как о «мелком политическом деятеле времен Аллы Пугачевой» оказалась исполненной глубокого смысла. Можно добавить — и эпохи Владимира Высоцкого и Булата Окуджавы, Юрия Трифонова и братьев Стругацких, наконец, Валерия Харламова и Льва Яшина. Это если не говорить о Гайдае с Рязановым, Штирлице с Томиным и Знаменским и Пахмутовой с Добронравовым. Или о журнале «Пионер» и букварях с портретами Володи Ульянова с кудрявой головой («Ленин», занявший второе место в опросе «Левады» — это, конечно, Ленин брежневского букваря и октябрятской звездочки, «дедушка», а не вождь большевиков и автор «Материализма и эмпириокритицизма»).

Речь идет о том, что брежневское время было, пожалуй, первым и, очевидно, последним в истории страны, когда «от Москвы до самых до окраин» возникла действительно общенациональная, действительно массовая и, что важно — как правило, качественная массовая культура. Оказавшая влияние на идентичность не только «масс», но во многом и элит. Принимавшая самые разнообразные формы — от более интеллектуально ориентированных постановок, публикаций и фильмов — до вполне «общенародных» кинокомедий и сериалов, не говоря уже о футболе или Олимпиадах. Салат оливье и заливная рыба еще долго будут объединять — во всяком случае тех, кто родился и жил при Брежневе — прочнее всех иных «скреп». В одних и тех же двухкомнатных квартирах в одно и то же время люди, получавшие почти одну и ту же зарплату, садились перед одними и теми же телевизорами и смотрели одни и те же программы. Читали одни и те же журналы, решали одни и те же кроссворды и ездили на одни и те же турбазы, где играли на гитарах одного и того же Визбора. Это, конечно, неизбежно упрощенный взгляд — но очевидно, что подобная картина по отношению к столь большому числу людей не была возможна ни при ком из брежневских конкурентов по опросу.

Но самое важное заключается в том, что, потребляя одну и ту же советскую массовую культуру, люди становились все менее одними и теми же, и все более — разными и непохожими. Да, не по воле коллективного Брежнева, и даже во многом вопреки ей, однако — объективно это было так. И сама эта культура — пусть подцензурная и несвободная, — сыграла в этом не самую последнюю роль.

Брежнев, как руководитель партии и страны, не может не нести ответственности за все, совершенное в те годы, когда он был у власти. О «вегетарианстве» Хрущева и Брежнева по отношению к инакомыслящим и политической оппозиции, да и просто свободной гражданской активности, можно говорить разве что в сравнении с эпохой их предшественника. Однако логика истории развития российского общества — нарушенная 1917-м и последующими годами, однако не уничтоженная полностью — диктовала то, что случилось при Брежневе: он принял страну коммуналок, а оставил явное большинство ее населения в отдельных квартирах, с книжными шкафами с подписными изданиями классиков, а кое-кого и с «Жигулями» и «Москвичами». И если при том же Хрущеве пафос борьбы за светлое завтра требовал до смерти облучиться плутонием или сгореть в атмосфере Венеры, то при Брежневе бывшие «прогрессоры» задумались о совсем иных вещах — причем не только о югославских гарнитурах, дисках «Битлз» и пресловутых джинсах. И никакие ВЛКСМ, ВЦСПС и ОБХСС не могли этому помешать. Права Ирина Прохорова — частная жизнь, обособление от государства, переоценка ценностей — пусть без философского синтеза, на бытовом уровне — стали главными идеями десятков миллионов советских людей именно в послесталинское время, прежде всего при Брежневе. И при нем же — тоже впервые — жители страны научились отделять реальность программы «Время» и газеты «Правда» от того, что они видят за окном.

Иными словами, голос за Брежнева в опросе «Левады» — это совсем не обязательно голос «за Советский Союз» или «против великих потрясений», как то радостно, то огорченно интерпретируют комментаторы. Мессидж многих респондентов может быть совсем иным — частная жизнь важнее «идей», а государству (да-да, тому самому, «патерналистскому») хорошо бы оставить их в покое.

Возможные попытки превратить Путина в «Брежнева 2.0» обречены еще и потому, что общенациональной качественной массовой культуры в России больше нет. Нет даже пресловутых «России айфона» и «России шансона», России Фейсбука и России «Одноклассников». Есть множество разных Россий, в каждой из которых царят свои иерархии — или их отсутствие. И речь не только об Интернете, переворачивающим иерархии в принципе, но даже о простой возможности выбора между Discovery и Animal Planet. Такая возможность тоже была осознана советскими людьми именно в 1960-70-е. В том числе и благодаря этому телевизоры нынешних жителей России сейчас способны поймать множество разных каналов. Эпоха Брежнева сыграла свою историческую роль. Попытки ее повторить антиисторичны.

Источник: svoboda.org

Добавить комментарий