Into the city — так называется специальная программа «Винерфествохен», призванная превратить этот во многом элитарный фестиваль в событие для всего города. Спектакль Кристофа Марталера в эту программу, понятно, не входит — на него продавались (точнее — мгновенно были распроданы) билеты, и, к сожалению, приходится предположить, что в общей сложности, несмотря даже на добавленные в связи с высоким спросом дополнительные даты, его мало кто увидел
Into the city — так называется специальная программа «Винерфествохен», призванная превратить этот во многом элитарный фестиваль в событие для всего города. Спектакль Кристофа Марталера в эту программу, понятно, не входит — на него продавались (точнее — мгновенно были распроданы) билеты, и, к сожалению, приходится предположить, что в общей сложности, несмотря даже на добавленные в связи с высоким спросом дополнительные даты, его мало кто увидел
Спектакль, однако, вонзается в самые потаенные, самые сокровенные места этого самого city — «Последние дни» разыгрываются в исторических интерьерах зала заседаний венского парламента. Того места, где заседали — что там отцы города! — отцы империи.
Спектакль начинается с того, что какой-то важный господин приводит сюда стайку уборщиц в салатовых халатах и прежде чем дать им заняться своим делом, объясняет историческую ценность этого места. Когда он уходит, те на всевозможных наречиях бывшей Австро-Венгерской империи сообщают друг другу, что ничего не поняли, после чего их конфиденциальный разговор, видимо, быстро переходит на целлюлит и вообще на состояние ног, потому что эти ноги задираются для осмотра на исторические парламентские скамьи…
Важный господин затем приведет сюда еще туристов-японцев, однако спектакль — вовсе не о деградации «храма демократии» в куриозальный объект для взгляда извне. Главная тема спектакля заявлена совершенно ясно: это судьба евреев, из этого «храма» заранее исключенных. В спектакле звучат документально зафиксированные парламентские речи на эту тему — произнесенные здесь еще под конец XIX — в начале ХХ века. Например, почти дословно воспроизведенная речь Карла Люгера.
Над той ролью, которую сыграл легендарный бургомистр в оформлении антисемитского дискурса, венцы вынуждены были призадуматься по крайней мере с тех пор, как нобелевский лауреат Эрик Кандель посчитал невозможным называться австрийцем, пока один из бульваров знаменитого Ринга носит имя человека, вызвавшего восхищение самого Гитлера. В результате, после долгих дебатов, бульвар Карла Люгера был все-таки переименован — в Университетский.
Дело конечно, не в формальных переименованиях. Бульвар, в силу своей центральности в топографии Вены, был, конечно, лишь самым заметным не «ком-иль-фо». А что делать с памятниками, или с продолжающей носить то же имя площадью? Факт,что Люгер сыграл решающую роль именно в артикуляции антисемизма, как определенной прагматически-важной политической идеологии. Одновременно, однако, признается, что в «его времена» евреи практически еще не испытывали притесенений, немало евреев было и в ближайшем его окружении. Даже Стефан Цвейг вспоминал о его правлении как о «совершенно справедливом и типичном для демократии»… По всей вероятности, Люгер использовал антисемитскую риторику чисто популистски, для политических целей. Может ли это, однако, снять с него вину за то, что та же риторика стала орудием Холокоста?
«Обаятельность» — главное качество, которое запомнили люди и в «прекрасном Карле»
Пожалуй, приметой многих сегодняшних спектаклей, исследующих антисемитизм, стало обращение именно не к его самым оголтелым и априори заслуживающим осуждения формам, а к тому, что хотело бы выглядеть его «скромным обаянием». Так, недавно вышедший в Венгрии спектакль братьев Мохачи «Шериф гетто» начинается с анекдотов о евреях — так называемых «безобидных» анекдотов. Даже вполне можно себе представить, что их рассказывают — со столь известной самоиронией — сами евреи. Анекдоты повторяются до бесконечности, с еле заметными изменениями… Изменениями не в тексте — в интонациях. И, увы, нельзя не признать, что довольно быстро в них начинает слышаться ехидное злорадство.
«Обаятельность» — это, пожалуй, главное качество, которое запомнили люди и в «прекрасном Карле». Его речь в австрийском парламенте — как она предстает в спектакле Марталера — кажется полной противоположностью истерическим перформансам Гитлера. Тут мы видим суперспокойного, солидного уже самой массой своего тела человека, медленно и веско, как бы с ленью, как бы с брезгливостью (что ему приходится озвучивать столь очевидные вещи), роняющего свои слова: о том, что куда он ни пойдет, — в банк ли, в магазин ли, на концерт — везде полно евреев… Кажется, эти фантасмагорические толпы евреев заполнят сейчас пустеющие парламентские места.
Но речь одновременно идет о совершенно другом отсутствии, которое спектакль делает ощутимым: почти весь его музыкальный материал — где неожиданно преобладает инструментальная музыка — взят из произведений еврейских композиторов, практических забытых; во всяком случае отнюдь не так присутствующих в концертах, как это опасался Карл Люгер. Эта музыка — особенно болезненные, экспрессионистские надломы струнных квартетов Петера Хааса и Виктора Ульмана — становится выражением вынужденной, навязанной немоты. Главный музыкальный мотив «Последних дней» — записанный на листочке музыкальный фрагмент Виктор Ульмана — последнее, что, по всей видимости, он сочинил в Терезине, перед отправкой в Освенцим…
К концу спектакля музыка уже, казалось бы, полностью вытесняет слово. Странное, призрачное присутствие-отсутствие наполняет старый зал. Пока, наконец, вереница духов — недавних уборщиц и шутов, затем — депутатов и депутаток, теперь же одетых в серую и будничную одежды 1940-х, — удаляясь по галерее из зала, не споет смиренный хор из оратории Феликса Мендельсона «Илья»: «Wer bis an das Ende beharrt, der wird selig». Кто продержится до конца, тот спасется.
Источник: rg.ru