Сергей Калугин: «На Западе я понял — „совок“ всемирен»

Сергей Калугин: «На Западе я понял — „совок“ всемирен»
Известного российского музыканта Сергея Калугина можно назвать «тихой звездой» российской рок-музыки. Его концерты собирают сотни людей, о его творчестве пишут во всем мире, от Великобритании до Бразилии. А специально для проекта «Окно в Россию» Сергей согласился поделиться своими впечатлениями от поездок за рубеж, также рассказав о том, его ли родина — СССР, и растущем влиянии русского рока на мировую музыкальную культуру.

Известного российского музыканта Сергея Калугина можно назвать «тихой звездой» российской рок-музыки. Его концерты собирают сотни людей, о его творчестве пишут во всем мире, от Великобритании до Бразилии. А специально для проекта «Окно в Россию» Сергей согласился поделиться своими впечатлениями от поездок за рубеж, также рассказав о том, его ли родина — СССР, и растущем влиянии русского рока на мировую музыкальную культуру.

Сергей Калугин: «На Западе я понял — „совок“ всемирен»

— Сергей, у вас был опыт сотрудничества с западной музыкальной индустрией, Ваш первый альбом был издан иностранцем, пусть и с русскими корнями, известным бельгийским режиссером Мишелем Драшусофф (Michael Drachoussoff). Да и по другим поводам Вы бывали за границей, даже совершали паломничество в монастырь во Франции. И в контексте того, что музыкальная индустрия в России, скажем так, менее развита, чем в той же Европе, никогда не возникала мысль остаться за границей, уехать навсегда?

— Возникала периодически, как, наверно, у многих. Но в те времена, когда это было действительно реально, когда вся «волосатая система» сваливала, кто в Голландию, кто еще и подальше, я пребывал в состоянии глубоких патриотических иллюзий. А вот сейчас, в данный момент, я, может быть, и уехал бы, но только поздновато. Все-таки уже не мальчик, и выстраивать там бытие с нуля просто уже тупо нет времени.

Единственная возможность, которую я для себя вижу, (если в конечном счете мое дело, которым я занимаюсь тут, окажется востребованным на массовом уровне) это позволять себе периодические и достаточно длительные отлучки. Потому что в принципе переселяться и переносить корни, наверно, я бы не хотел, а вот иметь возможность таких вот отлучек и «вдохов» мне бы очень хотелось.

Я несколько лет назад с супругой ездил в Италию, три недели «дикарями» шатались, объездили весь север Италии. Я, конечно, влюблен в эту страну и хотел бы иметь возможность пожить там подольше, подышать тамошним воздухом. Прошлой весной ездил в Израиль, тоже влюбился…Я больше путешественник, наверно, чем оседлый человек и вот только с этой точки зрения на все это смотрю.

— Вы помните свои первые впечатления, когда Вы первый раз оказались за границей? Что Вас больше всего поразило?

— Первый раз я оказался за границей в 1989 году, во времена, когда здесь еще была вполне советская цивилизация. То есть это был, действительно, шаг из цивилизации в цивилизацию, из одного мира в другой. И контраст был очень серьезный.

Прошло несколько лет, и этот контраст изгладился, а к настоящему моменту он изгладился совершенно, на мой взгляд. И тогда, да, это был шок определенный. То есть тот шок, который я пережил, впервые оказавшись в западном магазине, он понятен для любого советского человека, но я очень быстро раскусил момент, который для меня был даже в чем-то трагичен.

Потому что, живя в Советском Союзе, мы испытывали определенные иллюзии по поводу западного общества, многие недостатки человеческого характера, падшей человеческой природы, проявления ее списывали на советский режим. И достаточно было три дня провести на реальном Западе, чтобы убедиться, что все то, что особенно раздражало нас в советском режиме, это явление всемирное. Я вернулся из первой поездки с чудовищными словами «Совок всемирен».

Да, яркое впечатление от яркой, красивой жизни и одновременно с этим столкновение с западным чиновничеством, которое оказалось ничуть не лучше нашего, а в некотором плане даже и хуже. Потому что нашего чиновника хоть взяткой можно обойти, а тамошний комплексант сидит на своем маленьком стульчике, за своим маленьким столиком, и у него нет другого в жизни наслаждения, как уязвить того, кто пришел к нему с просьбой. Мы там, помню, чуть не застряли во Франции из-за вот этих вот дел… и шок был, когда я понял, что Франция буквально разит социализмом, что она чуть ли не более социалистическая страна, чем Россия тогдашняя в духовном плане. Я Мишелю говорю: «Миш, тут воняет социализмом». Он говорит: «Ты заметил, да?» «Да, да! Это сложно не заметить».

Так что вот такие противоречивые впечатления. С одной стороны, это было очень здорово, а с другой стороны, разочарование в иллюзиях постсоветского человека, который грезил о неком царстве свободы и справедливости.

И вот еще 3 шоковых нюанса, которые, может быть, малозначительны, но для меня они были серьезными: оказалось, что там можно пить воду из-под крана, потому что у нас пропаганда прожужжала все уши об ужасной экологической ситуации на Западе. После этого я понял, где на самом деле экологическая ситуация ужасная.

Второй момент, это оборванные арабские ребятишки, которые мыли окна автомобилей. Прошло несколько лет, и у нас беспризорники замельтешили с этими тряпками. Когда я увидел это в первый раз, я пережил шок именно советского человека: эти дети… когда же они учатся? Или что, они не учатся? То есть то, о чем твердила советская пропаганда, эксплуатация детского труда, я это увидел своими собственными глазами. Я тогда, конечно, не мог подозревать, что все не настолько трагично, как мне показалось, но тем не менее.

Ну и третий момент, о подобном же случае я потом где-то читал, кто-то-с этим тоже столкнулся. Я помню, мы едем с Мишелем, и он мне говорит: «Вот замок баронов таких-то… я смотрю на этот замок и задаю очень советский вопрос: „Как интересно, а что там сейчас?“ Он на меня посмотрел удивленно и говорит: » Ну как что, там живет барон». И тут я понял, что это такое, непрерывное течение цивилизаций без вот этой кровавой ямы в 70 лет.

— Вы знаете, когда я в первый раз оказался на Западе, через три недели ностальгия меня замучила ужасным образом. Когда я оказался на Западе во во второй раз, в 92-м году., необходимость возвращаться была для меня трагедией. Я «не надышался». Сейчас, когда цивилизационные границы рухнули, когда глобализация рулит, все это достаточно условно.

Здесь в определенной степени та же цивилизация, что и там. Те, кто уехал в начале 90-ых… Прошло 10 лет, прошли громовые 90-ые. И вот когда мы встречались с теми, кто приехал из Америки, то было дикое ощущение переноса во времени, потому что было видно, что здесь прошла какая-то огромная жизнь, а они в ней не участвовали, остались такими же, какими были в 90-ом году, по ряду моментов. И в некотором роде они казались «детьми». Потому что у нас был опыт сродни фронтовому, а у них его не было.

Прошло еще 10 лет, и мы уже смотрим друг другу глаза в глаза. 20 лет нас сравняли: здесь установилось то же общество, что и там, с его законами. 10 лет назад отличались кардинально, сейчас не отличаемся. Да, у них не было опыта ревущих 90-ых, но он уже сейчас не актуален, о нем никто не вспоминает. Сейчас актуален опыт постиндустриального общества, и этот опыт у нас абсолютно идентичен. Я помню безумный контраст первых поездок за рубеж и последней поездки в Италию, когда я вышел из дома, сходил в сетевой супермаркет, купил что-то поесть, перекусил, поехал в аэропорт, сел на самолет, прилетел в Венецию, пошел в супермаркет той же сети… Ну, вся разница в том, что там с сырами получше, чем у нас:).

— А что за история Вашего паломничества во французский монастырь? Я не нашел об этом никакой информации в Сети. То ли Вас никто о этом не расспрашивал, то ли Вы сами не сочли нужным о рассказывать, то ли я плохо искал. Что это за история? Как Вы вообще решили туда поехать?

— Тут особо никакой экзотики нет. Этот монастырь достаточно хорошо известен. В него каждый год отправляются большие группы паломников из России, прежде всего католики, но и православных очень много ездит, да и протестанты тоже. Так что это абсолютно банальная штука — прокатиться в Тезе. Просто в 92-м году, когда я туда поехал, это была еще экзотика, не многие знали об этом, это сейчас это место популярно, известно. Многие о нем пишут, вспоминают, в Интернете можно найти массу сведений об этом месте.

Я не очень люблю слово «экуменизм», за ним стоят не очень хорошие коннотации, когда православный священник с индейским шаманом кружится вокруг костра, тут же корейские католические лесбиянки — бред всевозможный. Вот такие шабаши устраиваются время от времени по миру. В этом смысле атмосфера в монастыре абсолютно иная, но тем не менее это экуменистический монастырь. Его организовал протестант, бабушка которого была католичка. Позже туда стали приезжать и православные.

И как раз в ту неделю, когда я там был, приезжал архиепископ Кентерберийский с огромным количеством епископов. Я его видел, как сейчас Вас, в 2 шагах от себя. И даже умудрилась приехать какая-то странная делегация мусульман из Ирана, которые метались там с криками «Бог един!». Хорошее очень место, как его назвал папа Римский, «маленькая весна христианства». Там служатся очень древние литургии, еще до времен раскола на православных и католиков, да даже до времен первых ересей, то есть очень древние службы. Действительно, возвращение к корням. Можно долго рассказывать…

— И все-таки почему именно туда, не в Иерусалим, не на Афон? Ведь не самое очевидное место для человека из России, уж тогда точно.

— Но абсолютно очевидное для прихожанина храма Козьмы и Дамиана, там служил и служит Александр Борисов, из круга ныне покойного Александра Меня. Это такое «гнездилище» интеллигентское, «интеллигентский храм», как его все называют. Для меня было органично попасть туда, потом органично пережить период отторжения, когда многие интеллигенты, начитавшись ортодоксальной литературы и философов правого толка, впали в конфликт с собственной природой, стали отвергать собственное интеллигентское происхождение, «при слове „культура“ хвататься за пистолет», это стало модно и стильно, и я на какое-то время отходил от всего этого.

Но тем не менее, тогда это было актуально, тогда интеллигентское крыло, которых позже стали называть «новообновленцы», активно дружило с католиками. В один прекрасный день повесили объявление: кто желает совершить паломничество, пожалуйста, записывайтесь. Был небольшой взнос, то ли 100, то ли 200 долларов…в общем, я как-то извернулся, продал бывший у меня николаевский червонец, в общем, нашел эти деньги. От храма было много ребят православных, и с нами вместе ехали католики из храма святого Людовика Французского, с которыми мы очень тесно общались и дружили тогда.

— Если перейти к тому, чем Вы непосредственно занимаетесь, к музыке… У меня возникает странный, в хорошем смысле, диссонанс, когда я слушаю Ваши песни. На мой взгляд, Ваша музыка наднациональна, и яркий тому пример то, что к ней проявляют интерес не только в России. В частности, на Вашем сайте я обнаружил интервью, которое Вы давали бразильскому порталу. При этом текстовая составляющая Ваших песен, мне кажется, даже в переводе не будет понятна человеку, который не то что не вовлечен в русскую культуру, который просто не родился здесь.

Так вот, у Вас возникало ощущение, что ваша музыка могла бы звучать лучше на другом языке, английском, например?

— Я никогда не задумывался над подобными вопросами. Дело в том, что музыку мы пишем коллективно. Был у меня один сольный альбом в 94-м году, да и там поучаствовали другие музыканты. А уж когда появилась группа «Оргия праведников», содружество независимых хужожников таких, каждый из которых вносит в копилку свой неоценимый вклад…

Повторюсь, я не особо «рефлексировал» этот момент. Когда мы работаем, я не особо задумываюсь о какой-то национальной специфике. Более того, как я уже однажды говорил, для постпетровской русской культуры характерен такой уникальный момент — мы первые, кто придумал постмодерн. Потому что за сотни лет до постмодерна русские поэты принялись писать стихи «из Шиллера», «из Гете», «из Гейне» и т.д. Появился этот феномен всеотзывчивости русской души.

Когда Петр взял и перенес европейское образование на нашу азиатскую почву, возникла целая когорта художников, духовная родина которых находилась в Европе и национальная культура для которых была столь же экзотична как какая-нибудь африканская культура. потому что все русские поэты происходят из Байрона и из Шиллера, а не из протопопа Аввакума, например.

И в этом смысле то, чем мы занимаемся, когда пишем песни с апелляцией к азиатской культуре, европейской культуре, они находятся в русле той же культурной традиции, в которой работал, например, Пушкин. Единственное, что, может быть, №окрашивает» то, что мы делаем в национальные тона — это некая славянская мягкость. Сколь жестко мы не пытались играть, все равно это звучит мягко, нежно и лирично. И это хорошо слышит слушатель за рубежом и оценивает нашу музыку, как музыку русскую, и специфику эту слышит. Здесь ее, как ни странно, слышат сложней.

— А Вы никогда не думали, что тексты на русском могут являться неким ограничителем на пути, давайте помечтаем, «ко вселенской славе»?

— Я глубоко убежден, что это миф. Дело в том, что я хорошо помню, как мы слушали рок, со словариком переводя текст, если песня заинтересовала, и мы не были в этом уникальны. И пример группы «Rammstein» всем в помощь и в поддержку. Это группа, которая поет на немецком языке, становится всемирно известна и сотни тысяч, например, в Мексике поют немецкие тексты, просто потому что они любят эту группу, они вслушиваются, им интересно, о чем поет певец, они понимают это и более того, поют тексты наизусть. Никакой проблемы в этом нет.

Точно так же, как наши поклонники в Бразилии, Канаде, Италии или Америке берут словарь, да и переводят наши песни. Мы тоже пошли им на встречу и в европейском издании мы опубликовали английский подстрочник. Неплохие получились подстрочники, и англичане срезонировали и очень точно поняли о чем альбом, о чем главный посыл.

Сейчас вообще все проще. Нам очень просто общаться с тем же другом из Бразилии, он держит портал, много о нас пишет. потому что помимо специфических национальных корней, рок-культура — это некий эсперанто, который нас объединяет.

Бивис и Батхед объединили виртуальную молодежь всего мира. Ну я уже не совсем молодежь, конечно, но тем не менее Бивис и Батхед — это святыня:). И поскольку есть этот эсперанто, мы начинаем общение на нем, а потом можем делиться специфическими национальными аспектами. И мы открыты к этому, и они открыты к этому. Они очень неплохо понимают, что происходит у нас и с интересом слушают это. Более того, влияние русского рока в мире растет, и можно послушать его влияние на Red Hot Chili Peppers и The Cure, одна там вещь — просто группа «Чайф», явно ребята послушали и просто впечатлились:)

— Текст песни «Наша родина— СССР» — для Вас это ирония, ностальгия? Понятно, что авторство песни принадлежит не Вам, но ведь были и причины, по которым Вы решили ее исполнить.

— Да, это одна из немногих песен, чье авторство принадлежит не нашему перу, ее написал Дима Аверьянов, петербургский автор, бывший лидер группы «Пограничная зона».

Но мы, безусловно, эту песню аранжировали и спели от себя. А на Ваш вопрос никакого однозначного ответа быть не может. Это и проклятье, и гимн, и скорбь, и радость. Это некий росчерк пера поколения, которое пережило крушение одной цивилизации и оказалось ввергнуто в другую. Это дневниковая запись человека, который понял, что бытие пластично, нестабильно. Благо тому, кто в одной цивилизации родился, прожил и умер. Самое страшное китайское проклятье «Пусть твоим детям придется жить в эпоху перемен».

Потому что человек, живущий в эпоху перемен, понимает, насколько все зыбко. Это переживание страшное, когда ты понимаешь, что тебя окружают призраки, иллюзии. И это понимание уже не избыть. Сформировалась новая цивилизация, но ты понимаешь, что ее в любую секунду может также снести волной небытия. Многие слышат припев «Наша родина — СССР», но не слышат страшного текста куплетов «Мы пытались увидеть рассвет к восходящему солнцу спиной…»

Так что все сложно, здесь выражена определенная истина, но эта истина антиномична.

В рамках проекта «Окно в Россию» на сайте публикуются истории из жизни за пределами Родины бывших и нынешних граждан СССР и РФ.

Уехавшие за рубеж россияне часто подробно описывают свои будни в блогах и на страничках соцсетей. Здесь можно узнать то, что не прочтешь ни в каких официальных СМИ, ведь то, что очевидно, что называется, «из окна», с места событий, редко совпадает с картинкой, представленной в «больших» масс-медиа.

«Голос России» решил узнать у своих многочисленных «френдов» в соцсетях, живущих в самых разных уголках мира, об отношении к русскоязычной диаспоре, феномене русских за границей, о «русской ностальгии», и о многом-многом другом.

Если вам тоже есть чем поделиться с нами, рассказать, каково это — быть «нашим человеком» за рубежом, пишите нам по адресу home@ruvr.ru или на наш аккаунт в Facebook.

Аркадий Бейненсон

Источник: rus.ruvr.ru

Добавить комментарий