Катерина АрхароваПрограмма «Пятый этаж», Русская служба Би-би-си
Как таковой сцены в новой постановке «Трех сестер» нет.
Есть составленные из квадратных (будто доставленных из «Икеи») столов подмостки — голые, лишенные каких бы то ни было декораций, вклинивающиеся в зрительный зал и освещенные дневным светом лампового потолка.
Катерина АрхароваПрограмма «Пятый этаж», Русская служба Би-би-си
Как таковой сцены в новой постановке «Трех сестер» нет.
Есть составленные из квадратных (будто доставленных из «Икеи») столов подмостки — голые, лишенные каких бы то ни было декораций, вклинивающиеся в зрительный зал и освещенные дневным светом лампового потолка.
Этот просцениум оканчивается земляной насыпью, то есть настоящим холмом земли, который в сочетании с серой гладью образующих сцену столешниц производит тяжелое, гнетущее впечатление — это то самое «ружье», которое скоро выстрелит и похоронит мятущиеся чаяния трех сестер и всю эту жизнь, еще спокойную, но со сполохами будущего, в которое они так стремятся.
Сцена-трансформер
Зрители рассаживаются с трех сторон этой выстроенной сцены, не отдавая себе отчета в том, что действие уже началось — в углу у первого ряда примощен кухонный стол, за которым отгадывает кроссворд чеховская Анфиса и вовсю голосом Высоцкого орет «Радио Шансон».
Песня главного советского шансонье заканчивается, и из репродуктора идет обычный эфир — современный, сегодняшний, совершенно непонятный английскому зрителю, пришедшему смотреть грустного Чехова. Над столом фото благородного вида мужчины в военной форме советско-российского образца — я не сразу догадалась, что это Прозоров, отец сестер.
А вот и они, эти три идеалистки, разведенные режиссером Бенедиктом Эндрюсом в разные концы многоугольной сцены так, что не знаешь, на кого смотреть — молодые актрисы Мэрайя Гейл (Ольга), Ванесса Керби (Маша) и Гала Гордон (Ирина) хоть и неизвестны, но хороши и типажно попадают в самую точку.
Пока они рассуждают о былом и пикируются с доктором (Майкл Фист), на подмостках сами актеры выстраивают длинный праздничный стол, используя для этого столы, составляющие сцену — только в этот момент и понимаешь, из чего, собственно, она состоит.
Минималистичная, скупая в деталях и символах сценография берлинца Йоханнеса Шутца, решившего отказаться от традиционных березок и русских дачных веранд, чрезвычайно цельна и пластична: эти серые столы тоже играют роль — они трансформеры, то раздвигаются, являя подпол, то переворачиваются вверх дном, служа кроватями Ольги и Ирины, а после пожара и вовсе по одному уносятся за кулисы, обнажая затоптанную сапогами военных реальность, где к четвертому акту актеры и зрители уже не отделены друг от друга ничем — ни светом, ни реквизитом, ни сценическим пространством.
Между «вчера» и «сегодня»
Но если сценография новой постановки «Трех сестер» в театре Young Vic исключительно цельна, то постановочный замысел австралийского режиссера Бенедикта Эндрюса будто мечется между «вчера» и «сегодня», Западом и Востоком: одетые в безвременно-классические наряды сестры, безусловно, русские по духу, даже несмотря на то, что Маша вместо «У лукоморья дуб зеленый…» напевает Дэвида Боуи.
А вот их брат Андрей (Данни Киррейн) из слабохарактерного интеллигента превратился в местного английского жлоба в тренировочном костюме с пузом и детской коляской вместо профессорского диплома.
Его жена Наташа (Эмили Барклай) высмеяна дважды — не только драматургом, но и режиссером, сделавшим из нее провинциальную выскочку на высоченных каблучищах да еще с диким австралийским акцентом, что вызвало у публики моментальное узнавание и одобрение. Как и великолепный в своей отвратности, награжденный шотландским акцентом Соленый (Пол Рэтрей).
Эндрюс не стал брать канонические переводы пьесы, а сделал свое переложение текста, приперчив его нечеховской лексикой типа «телевизора», «оргазма», английской матерщиной и реалиями вроде айфона, дистанционно управляемого игрушечного вертолета и хорового пения хита «Нирваны» Smells Like Teen Spirit.
Еще одна любопытная деталь: у Чехова в последнем акте появляются бродячие музыканты со скрипкой и арфой, которым Ольга распоряжается подать что-нибудь; Эндрюс заменяет их темнокожей молодой женщиной в платке, исполняющей заунывную восточную песню. К слову, та же тенденция замечена и в новом британском фильме «Анна Каренина»: там в роли гражданской жены Николая Левина, взятой им из публичного дома, тоже выступает женщина восточного происхождения.
Что это — политическая корректность или дань теперь уже и российским реалиям?
Вне контекста
Что касается пьесы, то многим зрителям и даже критикам остался не вполне понятен контекст драматических событий: если действие перенесено в сегодня, и Андрей Прозоров работает в местном совете, откуда присылают Ирине именинный торт, то почему бы Маше вместо страданий не развестись с Кулыгиным, и сестрам не поехать в Москву? И что за стоны про светлый труд и работу во благо, когда все сейчас мечтают ровно об обратном? И в какой армии в конце концов служат покидающие эту тьмутаракань военные?
Сидевший за мной интеллигентного вида англичанин поделился со своими спутницами следующим замечанием: «Люблю я этих русских писателей — Чехова, Толстого, эту их философскую манеру письма. Вечно у них рассуждения о жизни, о долге…» и нечаянно суммировал главное: как бы ни менялись декорации и их контекст, рассуждения остаются прежними.
И именно это осталось неизменным в новой постановке «Трех сестер», где режиссер сохранил главное — экзистенциальную тоску героев и вечно современный чеховский вопрос: почему жизнь не получается такой, какой она виделась в мечтах?
Источник: bbc.co.uk