Уволенный на днях из Большого театра Николай Цискаридзе провел, наверное, самую необычную в своей жизни встречу с публикой — не на сцене, а в тенистом дворике Театрального музея имени Бахрушина. Артист, до последних дней носивший титул премьера труппы, а теперь в одночасье ставший свободным художником, в этот вечер не танцевал, а только отвечал на вопросы — рассказывал о своей карьере начиная с самого детства, делился своей точкой зрения на конфликт с администрацией ГАБТа, побудивший ту не продлевать с ним контракт с 1 июля 2013 года.
Уволенный на днях из Большого театра Николай Цискаридзе провел, наверное, самую необычную в своей жизни встречу с публикой — не на сцене, а в тенистом дворике Театрального музея имени Бахрушина. Артист, до последних дней носивший титул премьера труппы, а теперь в одночасье ставший свободным художником, в этот вечер не танцевал, а только отвечал на вопросы — рассказывал о своей карьере начиная с самого детства, делился своей точкой зрения на конфликт с администрацией ГАБТа, побудивший ту не продлевать с ним контракт с 1 июля 2013 года.
Уволенный на днях из Большого театра Ник
Николай был, как всегда, обаятелен, улыбчив, иногда нервически смешлив. Едва ли не половина из нескольких сотен людей, что пришли теплым июльским вечером в старый московский дворик на улице Бахрушина, принесли с собой цветы для любимого танцовщика, а кто-то даже подарил ему большого плюшевого медведя. Корреспонденту «Труда», присутствовавшему на этой встрече, показалось интересным передать высказывания Николая без комментариев.
(О жизненном ощущении)
— Господа, надеюсь, вы не сделаете из этого никакой сенсации, это не пресс-конференция, я пришел на встречу с людьми, которые хорошо ко мне относятся. Жаловаться не буду, мне не на кого жаловаться, у меня все в жизни хорошо.
(О планах)
— Какие планы, у меня нет планов — отпуск! Примет ли меня Кехман (бизнесмен, гендиректор Михайловского театра в Петербурге. — «Труд»)? Но я же ни к кому не обращался. Мысль о собственном центре балета? Не хочу ничего такого. Вот в Лондоне на днях танцую «Шехеразаду» в программе «Русских сезонов».
(Об обращении фанатов к руководителю Мариинского театра Валерию Гергиеву и к руководительнице балета Парижской оперы Брижит Лефевр)
— Не надо никому ничего писать. Я сам могу с ними поговорить на русском, на французском. С Валерием Абисаловичем я никогда не работал, потому что не работаю в оркестре. Другое дело, что он ко мне всегда относился с большой теплотой, я с 1996-го регулярно танцую в Мариинском театре и в 2006 году стараниями его и Махара Вазиева стал единственным московским артистом за 300 лет существования русского балета, имевшим бенефис в Мариинском. Куда круче-то!
(О сроках балетной карьеры)
— Я, когда стал учиться юриспруденции, узнал понятие «позитивизм»: это значит, что в законе все должно быть четко описано. У французов так: 42 года — и до свидания, сцена! 65 — и до свидания, педагоги! И вопроса ни у кого не возникает. Если театр нуждается в человеке, он его приглашает индивидуально. Мой первый день в Парижской опере совпал с последним днем работы великого человека для французского балета — Жильбера Майера. Он был танцовщиком, потом педагогом. В ротонде в определенный час все собрались, выпили шампанского без закуски и сказали ему спасибо. Это был его день рождения, и он должен был из театра выйти. Его в дальнейшем приглашали разово, но он освободил место для смены поколений. И директор не может быть старше 65. Только для Юга Галя сделали исключение — по отдельному указу президента Франции, за него ходатайствовала вся опера, и то в 70 лет сказали ему спасибо и попрощались.
(О любимых спектаклях и ролях)
— Любимый с детства балет — «Жизель», но я его танцевал столько раз, что стал не любить. К сожалению, при зрителях станцевал его очень немного, но вводил несколько балерин. Это очень сложно — вводить артиста. Самая жуткая работа была со Светой Лунькиной, она только что пришла из школы, совсем маленькая, не умела делать поддержки, и три месяца каждый день я проходил с ней балет от начала до конца. И когда мы подошли к премьере, я уже видеть не мог эту «Жизель». Но «Баядерку» я танцевал еще больше, около 100 раз. Это и от театра зависит — некоторые спектакли идут два-три раза в сезон. С «Баядеркой просто повезло.
«Раймонду»? Смотреть люблю, танцевать — нет, потому что там мужская роль не очень развернутая. Однажды пришел на одно мероприятие, и сидела дама, которая явно хотела сделать мне неприятно. Она как бы не мне, а кому-то громко говорила, что купила билет на «Раймонду» с Цискаридзе, а он, нахал, вышел только немножко в первом действии и в третьем. Как будто Николай Цискаридзе поставил этот балет.
Тяжело давалась «Пиковая дама». Шестая симфония Чайковского очень мешала. Только открывается занавес, а у вас уже должен быть огромный накал. Ну, неплохо Чайковский написал. У меня эта музыка долго ассоциировалась с похоронами генсеков, а на мое детство выпало несколько похорон крупных политических деятелей, как с утра начиналось — Реквием и Шестая симфония.
А любимая роль — на диване (улыбается).
(О современной хореографии)
— В хореографии есть балетмейстеры, которые совершили революцию, и последним был Форсайт. Его балет «Посреди слегка на возвышенности» — по-моему, 1987 года — это последний балет, где чуть-чуть вектор балетного искусства повернулся. Остальное — одно взято у другого. Есть балетмейстеры, владеющие своим языком, как Ноймайер или Эйфман, у них свои коллективы, где их хореографию танцуют гораздо лучше, чем где-либо еще, они ценны именно там.
Очень хорошо, когда это красиво, в этом есть смысл, движения соответствуют музыке… Для меня спектакль хорош, когда я на два часа забываю обо всем — о том, что по счетчику надо заплатить, что приехать кто-то должен. К сожалению, современных хороших спектаклей очень мало. Вот приезжала Сильви Гиллем — мне все равно, что она танцует, я ее обожаю. Пусть даже стихотворение читает. Но если бы кто-то другой стоял на ее месте, это смотреть было бы нельзя. Пина Бауш? Когда интересно, когда неинтересно. Я в Париже смотрел «Орфей и Эвридика», очень хороший спектакль. Но видел и очень много другого… От исполнителей многое зависит. «Casta Diva» или арию Ленского все поют. Иной раз слушаете и думаете: какая глупость! А бывает — не можете наслушаться. Один не очень талантливый дирижер по телевизору сказал: «Ленский в исполнении Лемешева — это же ужасно…» Можно только пожалеть человека — а он театром руководил!
Когда такие люди, как Матс Эк, что-то предлагают, надо соглашаться. Я с Роланом Пети не спорил ни о чем, кроме Пушкина. Даже с Ноймайером не спорил, хотя очень хотелось. Он очень любит читать лекции. Балетные мало читают, он нас собирал и читал двухчасовую лекцию о Шекспире. Нам надо репетировать, через неделю спектакль, эпидемия гриппа, у нас остался один состав, а он нам читает. Я ему сказал: я читал это произведение, время уходит, можно мы порепетируем? И я оказался виноват. Он сказал, что в его балете очень важно знать все. Я ответил: понимаю, но я это знаю и сам могу прочесть лекцию, а сейчас мне прыгать надо.
(О разнице между хореографом и фондом его имени)
— Есть фонды — Баланчина, Нуриева, теперь вот Ролана Пети… Их называют «вдовами», независимо от того, женщины там или мужчины. Они все очень скандальные: сегодня приедет к вам один представитель, скажет — надо было с левой ноги начинать. Завтра другой скажет — с правой, давайте переучивать. Ему говорят: балет уже 10 лет идет, подпишите (экспертное заключение. — «Труд»)… Нет. Они же за это деньги получают. И как должны провести 18 репетиций, так проведут и будут всех мучить…
У Пети были ассистенты — чтобы разъяснить то, что он хочет. Они его очень боялись: он глазом поведет — они убегают. Или подбегают. Но когда его не стало, они стали диктовать что им угодно. Я был третьим русским артистом, после Барышникова и Нуриева, кто готовил «Юношу и смерть» лично с ним, все остальные работали только с ассистентами, он к ним на репетиции не приходил. А его объяснения очень важны, без них ничего не поймешь. Там за каждым движением — слово. Например, есть момент «печатная машинка»: герой хочет что-то напечатать, а всякий раз получается «Я тебя не люблю»… И вдруг на пятую или шестую репетицию к нам пришел ассистент и сказал, что вот здесь я делаю неправильно. Ролан стал соглашаться: надо изменить. Я тогда спрашиваю: «Это ваш балет?» Он: «Да». Я: «Ну так скажите, как вы хотите, а не как они хотят». Ассистент был очень возмущен.
(О предстоящей 12 июля премьере балета Джона Крэнко «Онегин» в Большом)
— Будет премьера, сходите. Я не пойду, мне это неинтересно, я его видел много раз в очень хорошем исполнении.
(О балетном образовании и репетиторстве)
— Очень изменилась система образования за те два десятилетия, что прошли после моего выпуска. Например, почти перестали учить игре на фортепиано: мы занимались восемь лет, а теперь три. Что до самого балета… Один дилетант из журнала «Балет» — человек окончил кулинарный техникум, а думает, что он что-то понимает в балете, — говорит мне: вам не нравится, как преподают, если не ваш ученик, значит, плохо… Но тут последние месяцы ко мне ходила на класс одна артистка, работающая в Большом театре. Она танцует только характерные роли, ей классический урок не очень и нужен. Но вижу, что она хорошо выучена. Спрашиваю: кто тебе преподавал? Она назвала фамилии — и все ясно. Несмотря на то что она больше 10 лет в театре, ей не нужно много дотягивать, основа поставлена безупречно. Но сейчас это, к сожалению, практически отсутствует. Кто ходил на недавний конкурс (Международный конкурс артистов балета. — «Труд»), это видели. Самое ужасное — практически никто не танцует музыку. Раньше бы такого человека сняли с первого тура, а теперь они получают награды. Во многом виноваты те, кто руководит театрами. От покупателей все зависит. Когда мы сдавали госэкзамены, нас могли никуда не взять. А сейчас практически все устраиваются. У нас теперь модно на физические недостатки говорить, что это красиво, слово «звезда» все время употребляют. В наше время это запрещалось.
Недавно во Владикавказе я грелся перед выступлением и слышу, как молодой артист говорит моему коллеге и ровеснику: «Мне не помогла ваша мазилка». Тот говорит: «Спроси у Николая Максимовича, может, он подскажет мазь…» Я рассмеялся: за 21 год на сцене ничем никогда не пользовался, не знаю даже, как это выглядит. Молодой парень удивляется: как вы выдержали столько?! Дело в том, что нас так учили. Когда у меня случилась травма, весь ужас был в том, что она произошла за полтора года до того, как ее обнаружили — представляете, какая выучка! (Николай имеет в виду, что все это время он продолжал танцевать благодаря надежной профессиональной базе. — «Труд».) И потом я вернулся в репертуар полностью. Это заслуга моих педагогов… Сами видите, что нынешние артисты не делают многого из того, что делали ваши кумиры 10–20–30 лет назад. Это еще зависит от степени строгости репетитора. Я строг, как были строги со мной. Галина Сергеевна Уланова сказала однажды: «Колечка, я, взрослая женщина, приезжаю из-за вас, а вы валяете дурака…» Но если ты действительно чего-то не мог, она говорила: «Ну не делай это движение, замени его, подумаешь…»
Балетное образование в России доказало, что оно совершенно. В свое время Ельцин подарил Ленинградскому училищу статус объекта особой культурной ценности, и мы, слава богу, в этом году добились: Владимир Владимирович Путин подписал бумагу — сейчас это в Минюсте, потом должно пройти в Минфине — о придании такого же статуса Московскому училищу (ныне — Московской государственной хореографической академии. — «Труд»), которому в этом году исполняется 240 лет. Когда меня пригласили в Министерство культуры, там было очень много представителей разных ведомств, ведь помимо статуса людям прибавляются деньги и блага. Я сказал: «Нас так хорошо учили, что могу в любой момент скрутить фуэте». Одна дама говорит: «И сейчас можете?» Я ответил: «Конечно». Мебель раздвинули, и прямо в Министерстве культуры я им покрутился. После этого они сказали: давайте мы все подпишем… Да, способности, но и выучка. Петр Антонович Пестов нас бил. Очень больно. За это ему спасибо и земной поклон.
У нас сегодня половина педагогов не имеет образования. А поучает — вы не представляете как! Я говорю: «Возьмите книгу, Ваганова очень недурственно все описала в 1931 году — как идет голова, рука. И еще легион людей после нее писали». Нет, спорят. Даже мой гениальный педагог Николай Борисович Фадеечев, когда я восстанавливал «Шопениану»: нет, мы так не танцевали… Я говорю: «Николай Борисович, именно так и танцевали!» Он: «Нет!» Я ему принес одну запись, другую, сделанную через 10 лет… Он: «Я забыл». Я: «Ну зачем тогда вы мне три дня рассказываете, как вы не танцевали?»
Может ли педагог-репетитор учить то, что он не танцевал сам? Ни Семенова, ни Уланова никогда не танцевали Мехменэ Бану, Фригию, а Галина Сергеевна притом не танцевала ни «Ивана Грозного», ни «Спартака», ни Щелкунчика-принца, однако работала очень удачно. Есть способности у педагога или нет — это очень видно на артисте. Когда не было видео, для каждого спектакля был педагог, ответственный за все роли этого спектакля. И были репетиторы на отдельные роли. С видео все стало гораздо проще.
(Об идее возглавить Хореографическую академию)
— Возглавить училище? В училище замечательный ректор, Марина Леонова — кстати, кто не знает, моя кума. Она тогда еще не была ректором, только закончила танцевать. Анечка (дочь Марины Леоновой. — «Труд») училась чуть младше меня, мы с детства дружили, и когда она заканчивала школу, сказала: «Хочу креститься и чтобы ты стал моим крестным папой». Когда в Большом театре мне не давали готовить Артема Овчаренко к балетному конкурсу (хотя сейчас кричат, что все сделали), Марина Константиновна на полгода бесплатно предоставила нам помещение. Затем то же самое было и с Линой Воронцовой, и с Денисом Родькиным. Когда не давали времени в театре, мы ехали в школу, и все, что они станцевали, приготовлено в училище благодаря именно ей. Так что не надо училище трогать, там все хорошо.
(О продолжении репетиторской работы с теми, кого опекал в Большом театре)
— Своим ученикам я, конечно, всегда с удовольствием помогу, но в театр уже не пойду — в Большом очень ревностно относятся к такой работе.
Все знают, что и Курбского я с Денисом Родькиным готовил, и Спартака втихаря репетировал — мне официально не давали возможности под предлогом того, что я не танцевал Спартака, но человек, который репетировал, тоже не танцевал Спартака. И все это прикрывалось тем, что якобы Григорович так хочет. Вдруг поставили Родькина с артисткой Марченко на дуэт Мехменэ Бану и Фархада в «Легенде о любви». Это один из самых сложных балетов, в конце такие поддержки, что можно сломать спины обоим, это должны делать очень квалифицированные артисты. А мало того что эта девочка очень высокая и никогда не танцевала в дуэте, так еще на это было отведено всего шесть дней. Я сказал Денису: это просто опасно, подойди к Григоровичу и спроси, правда он этого хочет? Денис подошел, Григорович ответил: «Я этого не разрешал, мало того — балет будет восстанавливаться в следующем сезоне, и до следующего сезона я запрещаю его исполнять». Денис пошел к руководству, те ему сказали: «Зачем ты к нему пошел, он сам не помнит, что разрешил». Еще три дня заставляли репетировать, потом заменили его Волчковым. Но кто-то сказал Юрию Николаевичу, что балет по-прежнему репетируется, и он возмутился: «Вы вообще забыли, кто автор балета?!»
(Об Анжелине Воронцовой, ученице Цискаридзе, подруге Георгия Дмитриченко, обвиняемого в организации покушения на Сергея Филина)
— Лина Воронцова, насколько знаю, имеет несколько приглашений в театры, сейчас приглашена в Михайловский на «Пламя Парижа». Она танцевала в премьере (Большого театра. — «Труд») роль актрисы Дианы Мирель, но в этом сезоне в Большом для нее не нашлось спектакля, потому что были другие талантливые исполнители. Что дальше, она решит сама. Я ей в шутку говорю: тебе 21 год, даже в Америке алкоголь продадут.
(Какие общеобразовательные предметы любил)
— Будете смеяться: больше всего — химию. Может, назло маме, потому что ее предметом была физика. Очень благодарен маме за то, что физику с детства знаю хорошо. И своим ученикам объясняю: вот это движение неправильное, потому что против вас начинают действовать законы тяготения, центробежной и центростремительной силы и т.п. Они удивляются, Анжелина говорит: «Откуда вы все это помните?» Задачи по химии я решал с неимоверной быстротой. Педагог заметил это и давал мне отдельный вариант. Но я успевал решить и его, и два варианта для остального класса, чтобы все успели списать. Мы же в школе до восьмого класса учились, как в общеобразовательной. Только потом, на уровне техникума, физика, математика, химия, русский письменный отменялись, оставались музлитература, история балета, история театра, изобразительное искусство…
(О маме)
— Мамы у всех замечательные. Моя мама была строгая. Я ее практически не видел, потому что она работала. Приходила и меня воспитывала: не так одет, не так сижу, не так ем, не так смотрю… Мы в основном пререкались. Когда мамы не стало, я понял, что она была везде, просто я этого не замечал. Мамы нет уже 19 лет.
(О даре предвидения)
— У меня бывает: точно знаю, что вот этого человека встречу. Однажды — только поступил в Тбилисское училище — купил журнал «Советский балет», на обложке цветная фотография Софьи Николаевны Головкиной в роли Царь-девицы. Я еще не знал, что она директор Московского училища. Уже когда стоял на экзамене и она меня просматривала, понял, что она мне знакома. А однажды мы, уже ученики училища, стояли в очереди в «Макдоналдс». 90-е годы, ранняя весна, все серое. Вдруг идет женщина с фиалками — небольшого роста, с седой головой. Через несколько лет я стоял в ее классе. Это была великая балерина Марина Тимофеевна Семенова, ставшая одним из главных людей в моей жизни.
(О Марине Семеновой)
— Могила Семеновой в чудовищном виде? Не может быть, мы регулярно ходим с Леной Андриенко, оплачиваем все, что можем, сажаем цветы, накрываем лапником. Семья написала на меня разрешение ухаживать, если бы они не написали, я бы ничего не мог там посадить. К сожалению, памятник не от меня зависит. Проект надгробия еще в разработке, не утвержден. Рядом уже небоскребы стоят, только мы одни в этом ряду без памятника. Был у нас один деятель в театре, который после похорон бил себя в грудь и кричал, что он сейчас найдет деньги, поставит памятник… Но по сей день не пошевелил даже пальцем, сейчас лечится в другом государстве… Деньги вношу я. Те, кто учился у Марины Тимофеевны, приняли решение давать деньги совместно, но, к сожалению, это очень тяжело собирается. Почему театр это не делает? Потому что театру это не принадлежит.
(О Екатерине Максимовой)
— Это единственная смерть, которую я, человек черствый, проводивший многих людей, не могу принять. Более несправедливой кончины не видел. Мы не танцевали вместе, но я был ее поклонником, видел всх ее «Анют» в Большом театре. Когда пришел в театр, Екатерина Сегеевна еще танцевала. Не любила ни с кем разговаривать, даже «здравствуйте» едва произносила, тихо кивнув. Очень целенаправленно делала свои упражнения — потому что было много травм, сломана спина, ей приходилось долго греться… Когда на классе она со мной заговорила, пианист сказал: «Какой вы счастливый, она же ни с кем не говорит!» Когда Васильев стал директором, она пришла преподавать, я вводил ее учениц во все спектакли, мы были дружны, общались, особенно на конкурсе в Перми. На гастролях вместе ходили по музеям, в рестораны. Кстати, об Анжелине Воронцовой я узнал от нее: она ее нашла в Воронеже, посылала туда Нину Сперанскую, чтобы та готовила ее к конкурсу. Сейчас, правда, по телевизору одна тетя Мотя рассказывает, что была ее педагогом, но это неправда — Екатерина Сергеевна инициировала приезд Лины в Пермь. Хотела с ней работать, когда та подрастет, но не успела… Была веселым человеком, но в очень узком кругу людей. Зная, что мы общаемся, нас в самолете сажали рядом. Но я после нескольких минут полета обычно засыпал и просыпался уже, допустим, в Нью-Йорке, а она, страдавшая бессонницей, спрашивала: «как тебе это удается?» Она была заядлая курильщица — и тут выходит запрет курить на всех рейсах. Однажды летим, 9 или 10 часов полета, я дремлю, перевернулся с боку на бок, смотрю: сидит Катя, вцепившись в поручни. Спрашиваю: «Екатерина Сергеевна, вам нехорошо?» Она говорит: «Курить хочу!» Я говорю: «Спокойно, сейчас отвлеку стюардессу, а вы в туалете тихо покурите». Через 2–3 минуты выходит Екатерина Сергеевна, счастливая.
(Кому бы поцеловал руку из ныне живущих деятелей культуры)
— Ну точно не Швыдкому. Маше Гулегиной — за то, как она поет Верди. Алисе Бруновне Фрейндлих, Марине Нееловой, Алле Демидовой — могу долго перечислять.
(О чтении)
— Все начинается с дома. У меня были хорошие родители. Совсем маленькому мне читали умные книжки, я любил слушать пластинки и то, как читает няня. Когда попал в Тбилисское хореографическое училище, там была замечательная библиотека: видимо, кого-то раскулачили и передали много книг, связанных с балетом. Худякова, Плещеева, Светлова я начал читать там. В Московском училище на переменах читал. Сейчас обидное слово — «ботан», а тогда было — «фанат». Меня так дразнили, а я не обижался. Когда стал работать в театре, много читал в метро, так как постоянно там ездил. Перестал ездить на метро — и читать стал меньше.
Люблю классические произведения, написанные хорошим языком, затрагивающие вечные ценности. Вчера был на процедурах, лежала книга современного автора, стал ее листать и понял, что дальше читать не хочу. А однажды был у кого-то, увидел книгу «Золотой теленок». Открыл и увлекся, хотя и так ее знаю. Пришел домой и стал читать с самого начала.
(О музыкальности)
Я бездарный с точки зрения музыки, но был усидчивым мальчиком, учиться надо было только на пятерки, потому что педагог Пестов очень за этим следил, мог в любой момент попросить сыграть что-нибудь, и если что не так, потом бы нам по мозгам дали. Я старался, но после школы к инструменту не подхожу. Не мое это. Как-то Тамаре Гвердцители пожаловался: у нас дома никто никогда не учился музыке, но все с детства играют на гитаре, фортепиано, поют, я единственный восемь лет учился и не могу ни петь, ни играть. На что Тамара сказала: ничего, зато ты один танцуешь.
Люблю красивую музыку любую. Французский шансон — ну, его любят все. Приходит ко мне подруга, драматическая актриса, а у меня звучит «Мальчик молодой», она говорит: «Господи, как ты, с твоим образованием…» Но я сейчас хочу слушать именно это! Такое у меня настроение.
(Об увольнении)
— Я был готов к такому повороту событий, но не думал, что из этого сделают вселенский скандал. О том, что мне вручено уведомление (о непродлении контракта. — «Труд»), знали только те, на чьих глазах это было. Я никому не рассказывал. Значит, рассказали они. Зачем? Тем более в день премьеры «Князя Игоря» — понятно, что им хотелось отвлечь от «Князя Игоря» (постановка с вырезанными полутора часами музыки подверглась резкой критике. — «Труд»), но я тут ни при чем, мне это было меньше всего нужно.
Как отношусь к пикету в мою поддержку? Огромное спасибо всем, кто приходил. Даже в этом я стал первым в нашей стране. Но не надо плакать. У меня никакого сожаления. Фаина Георгиевна Раневская правильно сказала: работать в театре — все равно что плыть брассом в унитазе. Вот я плыть брассом в унитазе больше не могу.
(Встречался ли в Большом театре с нечистью)
— Когда строили маленькое здание (Новую сцену — «Труд») в доме, где жил Горский (выдающийся балетмейстер и педагог начала ХХ века. — «Труд»), вскрыли чумные захоронения, приезжала санэпидстанция, быстро все увезли, закопали — чума же не убивается. Оказалось, чуть сзади, где дом 3/5, стоял храм, а при нем был погост… Но я сам с духами не встречался. Хотя Зоя Борисовна Богуславская — она сейчас в Швейцарии на операции — написала мне: «Коля, у меня созрела статья „Кто следующий“, потому что выгнали всех, вы последний, могу только вас поздравить с тем, что вы уже причислены к лику бессмертных…» Наверное, в каждом культурном заведении есть и таланты, и нечисть. В прежнем Большом театре — теперь этого нет, потому что они очень сильно его испортили — мне было хорошо. Если что-то не получалось, роль не клеилась, я садился в пустом зрительном зале, и мне становилось лучше.
(О поддержке со стороны Анастасии Волочковой)
— Вообще-то это я ее всю жизнь поддерживал (улыбается каламбуру. — «Труд»). С Настей мы добрые друзья. Когда 10 лет назад с ней то же самое происходило, я говорил коллегам, выступавшим против нее: «На ее месте в любой момент может оказаться каждый». Ну вот я и оказался.
Не только она — много людей, от которых я даже не ожидал, звонили, предлагали помощь. В общем, все проявились так, как и должны были. Еще раз говорю: я не пострадавший и не жертва, я знал, на что иду. Просто смотреть на это безобразие, тем более участвовать в нем мне не хочется. Смотреть, как талантливых людей уничтожают, а на сцену выходят люди с веслами, тоже больше не могу. Пусть сами, без меня.
(Об участии в мюзикле)
— Нуриев, Макарова участвовали в мюзиклах, и никто их за это не ругал. Когда Годунов пел в костюме с люрексом не своим голосом в фильме «31 июня», тоже не ругали. Я честно работал три сезона в Театре оперетты. Вообще обожаю оперетту, но голоса нет. Когда делался мюзикл «Ромео и Джульетта», я как-то сказал продюсерам в шутку: если бы умел петь, пришел бы к вам на кастинг. Умная продюсер Катя Гечмен-Вальдек, с которой мы потом очень подружились, ответила: «А там же есть пластическая роль». Я говорю: «Ее же женщина исполняла». Она: «Это когда экранизировали, а на премьере танцевал сам балетмейстер». И я пошел, было весело. Кстати, платили в три раза больше, чем за гигантские спектакли, которые я танцевал в театре на площади рядом.
(О кукольном театре)
— Я и сейчас работаю в спектакле «Полифем» в театре «Тень». Театр закрывали пожарники, там пришлось делать реконструкцию, они открылись в начале весны.
(Об озвучании и работе чтецом)
— Если бы пригласили озвучивать фильмы, может быть, рискнул. Там же всегда можно дубль сделать. Сегодня на канале «Пятница» читаю стихотворение Киплинга. Еще издали подарочный диск, известные люди читают басни и сказки, мне досталась «Стрекоза и муравей». По-моему, и то и другое у меня вышло ужасно.
(О собственных записях)
— На «Ютьюбе» все есть. Меня Родькин приучает, присылает ссылки. Сяду вроде на 3 минуты — и сижу 3–4 часа. Когда открываю свою запись, думаю: хоть бы я хорошо танцевал! Сейчас всюду стоят люди с телефонами, снимают, потом вывешивают — не имеешь право ошибиться…
(О записках Сергея Филина)
— Это очень личное, есть просто с объяснениями в любви. Последнюю я нашел, когда собирался сейчас в театре. На столе стоял портрет Марии Каллас, я и не помнил, что под ним блокнот. Открываю, читаю: «Люблю тебя, всегда твой Филин». Я расхохотался. Но судя по тому, что бумажка очень пожелтевшая, это было лет пять назад.
(О любимом времени года)
— Зима, когда сильно холодно, идет снег. Праздники не люблю, потому что всегда в них сильно работал.
(О предложении тут же исполнить фуэте)
Не надо, я в отпуске, столько их в своей жизни крутил. Не хочется повторять подвиг Ольги Васильевны Лепешинской на грядках (Ольга Лепешинская много выступала в шефских концертах на неприспособленных площадках, что стоило ей травм. — «Труд»).
(Как поживает кошка Тяпа)
Шикарно, лучше всех. Хорошая, веселая, очень много мебель дерет. Могу подарить.
(По поводу записки из зала)
Вот это красиво: «Николай Максимович, вы делаете нас лучше, вы русский гений!» За слово «русский» особенное спасибо!
Источник: trud.ru