В глухой ночной час, когда даже в бессонном Латинском квартале почти темно и относительно тихо, проходя по улице Галанд к скверу Вивиани, можно услышать откуда-то из-под земли:
Кто шагает в час ночной? Часовые, часовые! Кто идет ночной порой? Cтой! Стой на мостовой!
В глухой ночной час, когда даже в бессонном Латинском квартале почти темно и относительно тихо, проходя по улице Галанд к скверу Вивиани, можно услышать откуда-то из-под земли:
Кто шагает в час ночной? Часовые, часовые! Кто идет ночной порой? Cтой! Стой на мостовой!
Мелодия доносится из подвального помещения в доме №52. Там с 1920 года помещается туристический погребок «Под Сводом Забвения». Это мрачноватое, даже чуть жутковатое имя кабаре унаследовало от древнейшей подземной, вернее подводной тюрьмы, расположенной прямо напротив Гревской площади, ныне площади Hôtel de ville (Ратуши), где некогда сожгли Эсмеральду.
Эта странная и страшная темница, считавшаяся филиалом тюрьмы Шатле, была создана в ХII веке Филиппом-Августом II (1165 — 1223). При этом была она… частной тюрьмой, подчинявшейся лично Его величеству королю.
Филипп-Август, прозванный Кривым, правивший Францией 43 года (1170 — 1223), был «собирателем» земель, градостроителем и укрепителем королевской власти в центре и на местах. При Кривом была создана мощная тайная канцелярия, выявлявшая врагов короны. Для этих последних и был выстроен, вернее выкопан, страшный «Свод забвения», расположенный ниже уровня Сены.
Вместо «нормальных» воров, «банальных» разбойников, «обычных» фальшивомонетчиков, словом, заурядных «плохих парней» всех мастей, туда сажали «за особо тяжкие преступления». А таковыми были те, кто посягнул на королевскую корону или казну либо занимался чернокнижием — иначе, наведением порчи на особ королевской крови.
В «Caveau» сбрасывали через люк, внезапно открывавшийся прямо под ногами преступника. Там не было камер в обычном смысле. Вместо них в своды были вмурованы решетчатые клетки под немыслимым углом, так что невозможно было даже распрямиться. Согнувшись в три погибели, несчастные узники ждали своего последнего часа, даже не зная, когда он наступит. Ведь под «Свод забвения» бросали без суда и следствия, а, стало быть, и без срока… Никто не знал, когда именно откроются шлюзы и всех узников попросту зальет водой из близлежащей Сены.
Эти железные клетки, где «с тех времен» скалят зубы желтые черепа, разглядывают, поеживаясь, посетители кабаре «Под Сводом Забвения». Продвигаясь по сводчатому коридору, проникают в зал кордегардии, переделанный в концертный.
В зале резные дубовые скамьи и столы. Служаночки в кружевных чепчиках и вышитых юбках разносят посетителям пиво на меду — «гидромель». На сцене на почетном месте красуется главное украшение заведения — подлинный «пояс невинности». Этим «хранителем целомудрия» крестоносцы, страхуя фамильную честь, окружали чресла дражайшей супруги, отправляясь на завоевание Гроба Господня.
Вот из-за бархатного занавеса появляется трубадур в колете и широкополой шляпе с пером. Аккомпанируя себе на лютне, трубадур напевает средневековую балладу:
«На лестнице дворцаКрасавица сидела, Сто женихов у ней — Сто рыцарей и принцев. Но ей всего милей Сапожник-подмастерье. Надел ей башмачокИ молвил: „Дорогая“…
…Живя в Латинском квартале, я раньше бывала здесь частой гостьей. Порой я приводила туда московских гостей, падких на экзотику. Попивая медовуху, друзья слушали, как «сапожник-подмастерье» улещивает знатную даму:
«Давай навек уснемВ постели белоснежной. На белых кружевахВенок фиалок нежный. За пологом цветнымПоток течет глубоко — Все кони короляНапьются из потока!..»
При кабаре в свое время существовал Музей пыток, куда любители острых ощущений могли проследовать прямо из зала кордегардии сквозь узкую дверь подле стойки бара. Музей помещался в застенке, откуда начинались парижские катакомбы. Там на темных стенах можно было, например, различить:
«Жак Ланкло, цареубийца, здесь страдает и томится…» и прочие жалостливые почеркушки.
В Музее пыток — стулья с зубьями, череподробилки, жаровня, разнообразные щипцы и прочие устрашающие инструменты для раздирания плоти, притом с подробными инструкциями к применению.
Среди экспонатов выделялся «кукольный театр» на тему «преступления и наказания». Его создатель (явно раскаявшийся зэк) сотворял все сцены и персонажи из известки, соскобленной им с темничных стен.
Вот первая сцена: разбойник грабит и убивает утлую старушку (привет Федору Михайловичу!). Далее — пойманного злодея пытают. Следующая сцена: он же на каторге, в оковах. Новый эпизод: преступник пытается бежать, но его заново хватают. И, наконец, эпилог: палач с топором, плаха… Такое вот наглядное пособие в назидание нарушителям законов.
Центральное место в экспозиции занимала гильотина «незабываемого» 1793 года выпуска. «Революционное изобретение» доброго доктора Гильотена было прозвано в народе «вдовушкой», само же «гигиеническое» отсечение головы — «женитьбой на вдове». (Как-то при очередном визите я, осмелев, потрогала доску, на которую укладывали «жениха». И, честное слово, мне стало по-настоящему страшно! Я сразу отдернула руку, но ощущение жути не проходило. Тогда я грешным делом сполоснула ладонь вином из недопитой бутылки, к счастью, оставленной кем-то в углу…)
В одной из витрин можно было прочесть «правила палаческого обихода» в средневековой Франции:
— Палачу разрешалось жить только за чертой города либо при тюрьме.
— Палач, находясь в церкви, был обязан стоять на особом месте.
— Когда требовались услуги палача для исполнения приговора, у него на окне оставляли черную перчатку.
— Палачу доставалась одежда казнённого — та, что ниже пояса.
— Палач мог заниматься экзорцизмом (изгнанием дьявола).
Ну и т.д.
Палачи считались отверженными людьми. Существовало поверье, что если человек дотронется до палача или его орудия, то закончит жизнь на виселице. А в кабаке трактирщик наливал палачу вино, выворачивая руку против часовой стрелки.
Представители этой профессии женились и брали в жены детей только из семей палачей. Должность в обязательном порядке передавалась от отца к сыну или мужу дочери. И в Музее пыток имелось генеалогическое древо династии Сансонов, потомственных палачей, исполнявших обязанности с 1688 по 1847 гг.
В годы Французской революции палач экстра-класса Шарль-Луи Сансон казнил Людовика XVI и Марию-Антуанетту. Его сын казнил Робеспьера. А Клеман Анри Сансон, палач в последнем (седьмом) поколении, погорел на хищении казенного имущества: в минуту жизни трудную заложил… гильотину, за что был со скандалом уволен со службы.
Сейчас Музей пыток закрыт. Ничего не поделаешь, на дворе эпоха политкорректности. Весной прошлого года в аукционном доме Cornette de Saint-Cyr запретили, например, распродажу старинных пыточных инструментов. Коллекция была собрана одним из последних палачей Франции Фернаном Мейсонье. С конца 1950-х до начала 1960-х годов он работал «по профессии» в тогда еще французском Алжире. Мейсонье привел в исполнение около 200 смертных приговоров. Умер бывший палач в 2008-м.
Торги должны были состояться в Париже 3 апреля 2012 года. А 29 марта, перед самой продажей, Министерство культуры Франции наложило на аукцион запрет! Правозащитные организации, такие как французское отделение Amnesty International, а также «Лига по правам человека» и «Движение против расизма», осудили аукцион, назвав его «шокирующим и аморальным».
По их мнению, правительство не должно было позволять продавать подобные вещи в частные руки. Если орудия пыток имеют историческую ценность, то место им в музее, подчеркнули правозащитники. И под давлением общественного мнения продажа не состоялась. А ведь многие из этих предметов представляли собой подлинные шедевры прикладного искусства, такие как аппарат для выдирания матки из черного дерева, инкрустированный серебром и перламутром.
В наши дни гильотина из Музея пыток перекочевала в пиано-бар «Три молота», разместившийся над кабаре. При баре имеется, кстати, галерея, где время от времени выставляются русские парижане. В свое время там прошли вернисажи Алексея Хвостенко, абстракционистов Вильяма Бруя и Екатерины Зубченко, ныне живущей представительницы «Эколь де Пари», ученицы Андрея Ланского.
В последнее время в Caveau des oubliettes сменился репертуар. Теперь там лидируют рэп и тяжелый рок, часто невысокого уровня — в отличие от уровня децибелл. И, вслушиваясь в визг этих самых децибелл, терзающих уши подобно циркульной пиле, вспоминаешь едва ли не с благодарностью о «дудке для шумящих», средневековом пыточном инструменте, применявшемся для наказания плохих музыкантов — дабы неповадно было им наяривать кто в лес, кто по дрова!
Источник: rus.ruvr.ru