В 1805 и 1807 гг. Наполеон устроил солидную взбучку непобедимой русской армии и унизил царя Александра, который спешно бежал с поля боя при Аустерлице, после чего предложил ему альянс, основанный на простом принципе: у меня Запад, у тебя — Восток. После встречи двух монархов в Эрфурте в следующем году царь писал матери: «Наполеон считает меня глупцом, но хорошо смеется тот, кто смеется последним». Общаясь с французами, Александр умело изображал простака, но знал, что не может позволить себе быть униженным в глазах русских — наверняка он часто думал о том, что и его деда, и отца убили их собственные царедворцы. В 1810 году он тактично отказал корсиканцу в руке своей сестры; Наполеон же отказался официально подтвердить, что не допустит воскрешения Польши. Вскоре разведка доставила Александру копию меморандума, в котором французский министр иностранных дел призывал своего императора к восстановлению Польши в границах до самого Днепра. Кости были брошены, но царь осознавал, что Наполеон пока еще сильнее; ему нужно было время.
В 1805 и 1807 гг. Наполеон устроил солидную взбучку непобедимой русской армии и унизил царя Александра, который спешно бежал с поля боя при Аустерлице, после чего предложил ему альянс, основанный на простом принципе: у меня Запад, у тебя — Восток. После встречи двух монархов в Эрфурте в следующем году царь писал матери: «Наполеон считает меня глупцом, но хорошо смеется тот, кто смеется последним». Общаясь с французами, Александр умело изображал простака, но знал, что не может позволить себе быть униженным в глазах русских — наверняка он часто думал о том, что и его деда, и отца убили их собственные царедворцы. В 1810 году он тактично отказал корсиканцу в руке своей сестры; Наполеон же отказался официально подтвердить, что не допустит воскрешения Польши. Вскоре разведка доставила Александру копию меморандума, в котором французский министр иностранных дел призывал своего императора к восстановлению Польши в границах до самого Днепра. Кости были брошены, но царь осознавал, что Наполеон пока еще сильнее; ему нужно было время.
В 1805 и 1807 гг. Наполеон устроил солидную взбучку непобедимой русской армии и унизил царя Александра, который спешно бежал с поля боя при Аустерлице, после чего предложил ему альянс, основанный на простом принципе: у меня Запад, у тебя — Восток. После встречи двух монархов в Эрфурте в следующем году царь писал матери: «Наполеон считает меня глупцом, но хорошо смеется тот, кто смеется последним». Общаясь с французами, Александр умело изображал простака, но знал, что не может позволить себе быть униженным в глазах русских — наверня
Хотя историю пишут победители, на войну 1812 года Запад обычно смотрел глазами французов, которые (в том числе и сам Наполеон), поняли только то, что в России слишком холодно, чтобы там воевать. В свою очередь, Лев Толстой считал, что Наполеон вовсе не был военным гением, ибо таковых не существует; зато писатель верил в гений русского народа, который дал отпор завоевателям без помощи чванливых генералов. Посему стоит взглянуть на московский поход Наполеона с русской точки зрения.
У русских было на выбор две стратегии: отступать по выжженной земле — по образцу Петра I во время войны со Швецией за сто лет до того — или атаковать, рассчитывая на помощь Пруссии или Австрии. У них было в два раза меньше солдат, и еще не забылись довольно неприятные впечатления от встреч с Бонапартом на поле боя, так что они выбрали оборону.
Царь Александр, проявив редкую среди правителей проницательность, еще раньше пришел к выводу о том, что это будет означать войну нового типа. На протяжении предшествующих ста лет Россия исключительно завоевывала чужие страны во славу царей и их генералов, но лишь немногим подданным это приносило выгоду. Дворяне неохотно отдавали крестьян в солдаты, звучали даже критические голоса, особенно когда та или иная кампания не удавалась. Если Наполеон вторгнется в Россию, считал царь, необходимо провозгласить отечественную войну, в которой примут участие массы, объединенные угрозой отечеству и православию. Ведь успех тактики выжженной земли будет зависеть от поддержки со стороны всех слоев общества. Церковь еще в 1807 году объявила Наполеона Антихристом: теперь Дьявол вторгался на территорию Святой Руси.
24 июня 1812 года величайшая армия в истории начала переправу через Неман в окрестностях Ковно (она насчитывала более 600 000 человек, из которых половину составляли немцы, итальянцы и поляки). Прежде чем войти на земли бывшего Великого Княжества Литовского, этим «железом кованым колоннам» пришлось поспешно прошагать несколько сот километров. Чем ближе к России, тем больше концентрировалась армия, тем меньше хороших дорог, тем труднее было найти ночлег и провиант. Так что в «дивных одеяниях, с невиданным оружием» шагали люди сильно уставшие, говорящие на разных языках, ожидавшие совсем другой кампании, нежели та, что им предстояла. В день переправы конь императора встревожился, а небо внезапно пронзила молния; многие сочли это недобрым знаком. Он сам не знал, что его план во всем противоречил намерениям Александра. Наполеон хотел разбить российскую армию в открытом бою, что удавалось ему столько раз, а потом великодушно предложить мир, окончательно фиксирующий положение вещей, при котором решения обо всем, что происходит к западу от России, принимает Франция. Он был необычайно разочарован тем, что Александр не дал ему сражения, не стал оборонять Вильно.
С самых первых дней проблемой Наполеона был избыток солдат и лошадей, которых нечем было кормить. Великая армия таяла на глазах: изнуренные люди заболевали или уходили в поисках провианта и уже не возвращались, лошади падали. Однако продвигалась она быстро: удалось даже добыть немного запасов, но большую их часть русские сожгли. В свою очередь, проблемой Александра был избыток генералов с амбициями. Большинство требовало сражения. Генерал Барклай де Толли, автор оборонительной стратегии и командующий главной армией, быстро заработал репутацию труса: в воззваниях к армии он то и дело обещал, что не уступит французам ни пяди земли, после чего объявлял отступление. Царь не мог поддерживать его открыто: он злился, когда казалось, что он вообще его поддерживает. Всю жизнь опасаясь заговора, он обычно ставил на равноценные должности смертельных врагов и лишь в крайних случаях назначал главнокомандующим человека с авторитетом. Однако отступление шло по плану — главным образом, благодаря преимуществу русских в кавалерии (в войсках Наполеона с ней могли сравниться только поляки. Однажды в сумерках французы уже потирали руки: они уже видели костры русских. Утром оказалось, что костры развели казаки, а основная армия в тишине и порядке отступила. «Они не оставили ничего, — записал граф де Сегюр, — ни одного ружья, ни одной повозки. (…) Казалось, что их поражение организовано лучше, чем наша победа!»
До самого Смоленска две главные русские армии шли по отдельности. Теперь же Барклаю досталось и от пылкого князя Багратиона, недовольного отступлением и обилием немцев в штабе. Офицеры возмущались: «Теперь мы сражаемся на исконно русской земле, о чем напоминает каждая придорожная береза», писал Иван Паскевич, который в 1831 году возьмет Варшаву. Барклай был вынужден оборонять город. Однако вечером 17 августа Барклай скомандовал отступление, приведя в ярость подчиненных. «В том, кто нами командует, не течет русская кровь», — открыто возмущался великий князь Константин. В письме своему министру иностранных дел Наполеон писал: «Мы взяли город, не потеряв ни единого солдата». Трудно сказать, верил ли в это он сам.
После сдачи Смоленска царь наконец решился назначить главнокомандующим человека, которого не любил и которому не доверял: единственным реальным кандидатом с достаточно русской фамилией оказался фельдмаршал Кутузов, только что побивший турок. Его задачей была оборона Москвы.
7 сентября обе армии встретились у деревни Бородино. Перед строем русских прошли попы со святым образом и кадилами. Великая Армия верила только в счастливую звезду Наполеона, который в воззвании к солдатам обещал им славу, а также трофеи и отдых в Москве. Но под Бородино у Великой Армии уже не было численного преимущества над русскими: две трети ее изначального состава не дотянули до Москвы, заболели или умерли. За день до этого маршал Мюрат предложил окружить русских ночью, но император отказал: у него уже было слишком мало солдат, чтобы рисковать гибелью всего корпуса в русских лесах.
Вероятно, это была самая кровопролитная битва в истории: в один день погибло более 80 тысяч человек, в том числе около трети русской армии. Еще вечером Кутузов считал, что сопротивление можно будет продолжить, но быстро изменил свое мнение, так как выбирать приходилось между утратой оставшейся армии и Москвы или только Москвы. Русские отступали в образцовом порядке, до последних дней не предупреждая жителей города о том, что не будут его оборонять. Царь находился в Петербурге, руководя мобилизацией резервов. Он ежедневно читал Библию и все больше убеждался в том, что это будет война не на жизнь, а смерть, даже если бы пришлось отступать за Волгу.
Наполеон вступил в Москву 15 сентября, а покинул ее 19 октября. В первый же день, когда армия разграбляла город, вспыхнули пожары. Их устроили русские, хотя неясно, по чьему приказу. Наверняка они возникли по причине поджога складов с оружием и продовольствием, которые не успели эвакуировать. Французы были поражены решимостью и варварством своих врагов; русские верили, что Москву подожгли завоеватели, подтверждая свою дьявольскую натуру. Утверждается, что Наполеон всю ночь наблюдал за пожаром с кремлевской стены. По всей видимости, он не понял этого урока. У него еще было время на то, чтобы относительно безопасно отступить и перезимовать в Литве и Белоруссии. Но это означало бы по крайней мере частичное поражение, а Наполеон очень хотел считать себя победителем. Поэтому он провел в Москве пять недель, безуспешно ожидая ответа на предложение мира, отправленное царю.
В первую неделю октября он, видимо, начал понимать, что дела идут плохо. «Напиши как можно скорее отцу», — писал он жене, дочери австрийского императора Франца, то есть «папаши Франсуа». Будь у Наполеона такие же хорошие шпионы, как у Александра, он бы знал о словах царя, поведанных одному из офицеров: «Наполеон или я; мы не можем царствовать вместе». Кутузов старался убедить посланника Наполеона в том, что царь считает себя побежденным, и одновременно не мог надивиться «нелепому предложению» о мире со стороны человека, «который не в состоянии вести войну».
Позже Наполеон — а вслед за ним и многие историки — утверждал, что его победила необычайно суровая зима, а вовсе не Кутузов. Следовало бы сказать, что его сбила с толку исключительно теплая осень: в октябре стояла настоящая жара, а в ноябре, когда французы отступали, неожиданно выпал снег, но реки еще не покрылись льдом и задерживали отход. Покидая Москву, Великая Армия напоминала, по словам де Сегюра, орду татар после удачного набега, но «император не мог лишить своих солдат плодов столь великого труда». Было взято недостаточно съестных припасов, так как каждый тащил трофеи. Лошадей оставалось очень немного. Возможно, французам не хватало воображения, ведь до тех пор Великая Армия только побеждала: это было ее первое отступление — и, может, именно поэтому самое трагическое.
Русские, а особенно советские историки любили подчеркивать, что огромную роль в победе над Великой Армией сыграли партизаны, такие как прославленный Пушкиным Денис Давыдов. Но на самом деле, Давыдов и прочие «партизаны» были профессиональными офицерами, которые командовали более или менее регулярной легкой кавалерией в тылу врага. Именно благодаря им Великая Армия голодала, так как любому отряду, отделившемуся от главных сил в поисках провианта и фуража, угрожали их атаки. Разумеется, действия «партизан» не были бы столь успешными, если бы не содействие крестьян, чья ненависть к завоевателям была связана не только с реквизициями и насилием, но и с тем фактом, что безбожные французы без колебаний превращали церкви в конюшни. Кроме того, вклад крестьян в победу состоял в укрывании в лесу запасов, скота и собственных семей, а также — о чем русские офицеры вспоминали со смешанными чувствами — в особо жестоких убийствах мародеров и недобитых воинов Великой Армии. Позже им в этом начало помогать народное ополчение, у которого, правда, не было ружей (власти не хотели их им давать), но зато были тулупы и шапки-ушанки: с середины ноября эта экипировка была полезнее пушек. Ясное дело, у партизан были и темные стороны, о которых молчали поэты и патриотические историки: летучие отряды редко брали пленных, а если уж и брали, то только до того времени, когда из них удавалось выбить нужные сведения.
Вопреки давлению подчиненных и царя Кутузов не решился на очередное противостояние; он лишь делал вид, что старается догнать Наполеона. Он знал, что в армии императора остаются одни из самых лучших и опытных солдат в мире и что эта армия будет сражаться до конца. «Если мы подтолкнем врага к отчаянному сопротивлению, это обойдется нам большой кровью. Но если мы хорошенько обставим его отступление, то в скором времени он сам навлечет на себя гибель. Люди питаются не воздухом, да и от биваков на снегу пользы мало», — объяснял фельдмаршал одному из своих чрезмерно пылких подчиненных.
Вскоре оказалось, что он был прав: на своем пути Великая Армия оставила сотни повозок и пушек, тысячи раненых и больных, а в конце — и недоеденных лошадей. У Березины путь ей преградили свежие русские армии, прибывшие из Бессарабии и Финляндии, а также внезапная оттепель. Адмирал Чичагов обратился к солдатам с призывом не убивать низкорослых пленных — тому, кто приведет Наполеона, он обещал награду, величину которой даже не смел себе представить, соответствующую «всем известной щедрости нашего монарха». Но костяк Великой Армии пробился на запад, хотя очень многие солдаты погибли или утонули (зачастую под грузом московских трофеев). Теперь маршалы сражались и в первой, а прежде всего в последней линии. Царь и вся петербургско-московская аристократия испытали глубокое разочарование, Чичагов чувствовал себя униженным, и лишь Кутузов был спокоен за свое положение самого выдающегося военачальника и за судьбу своих солдат.
В третью неделю ноября, вскоре после того как французы переправились через Березину, ударили необычайные морозы. Половина недобитой Великой Армии замерзла во время перехода — а точнее, в те моменты, когда движение прекращалось хотя бы на минуту. Один из русских офицеров, испытывая одновременно отвращение и сочувствие, вспоминал вид французского солдата, который замерз, пытаясь вырезать кусок уже замерзшего мяса из туши падшей лошади. Такого рода сцены вдохновили сотни художников, писателей и кинематографистов, сформировав популярный образ кампании, судьба которой решилась под Москвой необычно мягкой осенью.
5 декабря Наполеон бросил остатки своей армии и на всех парах двинулся в Париж — организовывать новую. В последнем письме жене из России он писал: «Из бюллетеня для армии ты узнаешь, что не все здесь пошло так, как нам бы хотелось». Великие люди совершают большие ошибки, но не могут устоять перед малой ложью.
Источник: rus.ruvr.ru