Участник ХХII Международного театрального фестиваля «Балтийский Дом», главный режиссер гамбургского театра Талия, фламандец Люк Персеваль рассказал ИА REGNUM почему его не стоит называть новатором и чем хороша российская публика
ИА REGNUM: Господин Персеваль, российская критика нередко называет Вас авангардным, новаторским режиссером. А Вы-то себя таковым ощущаете?
Участник ХХII Международного театрального фестиваля «Балтийский Дом», главный режиссер гамбургского театра Талия, фламандец Люк Персеваль рассказал ИА REGNUM почему его не стоит называть новатором и чем хороша российская публика
ИА REGNUM: Господин Персеваль, российская критика нередко называет Вас авангардным, новаторским режиссером. А Вы-то себя таковым ощущаете?
(смеется) Вообще-то нет. Что интересно…Театр же очень древний вид искусства. Чаще всего кто-то ходит в театр, потому что туда ходили его родители. Люди вырастают, но внутри у них остаются картинки из прошлого. И в театре есть огромная потребность в ностальгии.
ИА REGNUM: Например?
Например, когда мы играем Мольера, все немедленно воображают барочные костюмы, девушки на балконах, в декольте, парики. И при этом желательно еще вести себя глупо.
ИА REGNUM: А как зрители принимают Ваши работы? В России… И, скажем, в Германии.
Когда ставишь Чехова, то в Германии, даже больше чем здесь, зрители ждут чего-то более традиционного. И мы были очень сильно и приятно (!) удивлены, увидев, что русская публика намного лучше и живее воспринимает нетрадиционный взгляд на Чехова. Чем в Германии.
Та же проблема, кстати, во Франции. Я ставил Расина на Авиньонском фестивале (старейший театральный фестиваль Европы — прим. ред.). Мы сделали собственную версию — вырезали оттуда всю эту барочную ерунду, убрали литературный балласт. После чего мне сказали: «Этого бельгийского режиссера следует просто гнать взашей отсюда». А все потому, что у людей есть не только необходимость в ностальгии, но и национальная гордость. Я, например, совсем не уверен, если какой-нибудь сумасшедший русский режиссер поставит в Германии такого же безумного «Фауста», что зритель его примет.
Когда мы показали нашего «Отелло» в шекспировском театре, всем очень понравилось, но после, на обсуждении было сказано, что английскому режиссеру никогда бы так не позволили обращаться с Шекспиром.
ИА REGNUM: А с чем связано такое вот отторжение, раздражение, можно сказать?
В театре очень много консерватизма, национализма, и даже — расизма. Вопрос в том должны ли мы следовать всяческим стереотипам. Я точно утверждаю, что нет. Театр предназначен для того, чтобы мы пробуждались, преодолевали все эти трюизмы и избитые, ходячие трактовки, и дальше — открывали новые перспективы. На самом деле это же часть театра. Мольер был провокатором, и Шекспир, и Чехов тоже. И с момента, когда вы начинаете преодолевать эти клише, вокруг принимаются говорить, что вы авангардист, взрыватель основ, новатор. Но я себя таким не чувствую.
ИА REGNUM: А почему вы так любите переписывать классические и, добавлю, известные произведения Шекспира, Мольера, Расина, Чехова?
Одна из причин — эти сочинения настолько хорошо известны, что у людей уже выстроилась целая система стереотипов и они запрограммированы видеть только их. В реальности, за этими общими местами они даже не видят пьесу.
ИА REGNUM: Механистичность восприятия появляется, да?
Точно. Например, «Отелло» в шекспировские времена — это ж очень провокационная пьеса. Главного героя называют венецианским мавром. В те времена бросаться таким словом, ну, как сейчас сказать «черный», «ниггер». Очень неприятно и режет слух. Когда сейчас мы это произносим, люди не испытывают ничего. То есть, чтобы показать так, как задумывал Шекспир, надо произнести что-то вроде «венецианский ниггер». И тогда зрители скажут: «О, господи! Это ж ужасно!». Но Шекспир-то как раз этого и хотел. Опять же Мольер — он ведь не только писал пьесы, но и ставил и играл в них.
ИА REGNUM: Главные роли, по преимуществу.
Да. Когда читаешь его пьесы, то понимаешь, что в них он рисует себя. Свою страсть к деньгам, как в «Скупом». Свою ревность к жене, зависть к кому-то из соперников по сцене. То есть свои переживания, чувства он вкладывает в героев.
То есть в действительности он был эксгибиционистом, причем перед самим королем. Комедии-то писались для постановки в королевском театре. И Мольеру просто везло, что Людовику XIV нравились его безумные идеи. Иначе бы его просто отправили в тюрьму или казнили. Театр — это ж провокативный акт.
ИА REGNUM: Любой театр? Или только такой как Ваш?
На самом деле, театр все равно должен взрывать мозг. Тот же Сэмюэль Беккет. Можно подумать, что его сочинения — пустые, никчемные тексты. В которых ничего не происходит. Но когда люди читают его, то понимают, что это они ни черта не делают в своей жизни — в ожидании Годо.
По моим ощущениям, театр — такое пространство медитации. Здесь люди находятся вместе и в общей ситуации незнания. А театр просто дает возможность смотреть, воспринимать и понимать происходящее.
ИА REGNUM: А театр для вас средство самовыражения или средство коммуникации?
Ну, любой художник хочет выразить себя. Когда делает какое-то произведение — спектакль, скульптуру, фильм. Не важно. Вот я создаю спектакль, управляю актерами, зрителями — через это и выражаю себя.
Например, можно сказать, что основной смысл «Вишневого сада» (спектакль был показан в рамках фестиваля «БалтДом» — прим. ред.) — про умирание. Ведь одна из сложностей человеческой жизни — принять тот факт, что мы умираем. И «Вишневый сад» в лице Раневской пытается показать это нам. Сам сад, конечно, символ жизни. Для меня. Вы всегда возвращаетесь к прошлому. Но этот естественный цикл жизни мы не принимаем, потому что все хотим жить вечно.
Для меня одна из основных задач театра — посмотреть на себя, собственные проблемы со стороны. Это как поставить зеркало перед самим собой, что, разумеется, не всегда приятно. Если такие вещи называют вызывающими, то — пожалуйста. Это часть игры. Для меня, например, провокативно телевидение.
ИА REGNUM: И кино!
Конечно. То, что дает нам телевидение… И время от времени кино… Там ведь только красивые люди, но это ж не реальность, а сплошная ложь. И для меня это абсолютная провокация. Мы живем в культуре лжи. А театр — возможность посмотреть в глаза правде.
ИА REGNUM: То есть весь наш мир погряз в культуре лжи?
Абсолютно все. Так или иначе, нам всем нужна эта ложь. Мы хотим верить сказкам, политикам. Думаем: «Ну да, кризис.. Но худшее-то случится, скорее всего, лишь завтра. Или вообще не произойдёт». Все хотят верить в ту или другую ложь.
ИА REGNUM: Каков жизненный цикл ваших спектаклей? Сколько они показов переживают?
Это зависит от того сколь часто их приглашают на фестивали. «Отелло» идет уже 14 лет.
ИА REGNUM: А в Германии?
Максимум 3-4 года.
ИА REGNUM: Последний вопрос — Люк, скажите, пожалуйста, в России Вам бы хотелось поработать?
Конечно, да. Каждый раз, когда я сюда приезжаю и привожу свои спектакли, то чувствую — хоть и говорим-то мы на разных языках, степень напряжения между залом и сценой очень высока, и это меня всегда потрясает.
Источник: regnum.ru