На фестивале «Балтийский дом» показали новую работу фламандского режиссера.
На фестивале «Балтийский дом» показали новую работу фламандского режиссера.
«Вишневый сад» Люка Персеваля начинается, как и предыдущие его работы, с десятиминутного молчания: актеры садятся в ряд во фронтальной мизансцене, уныло смотрят в зал и ничего не делают. Стабильная провокация по-прежнему работает — через минуту публика начинает откашливаться, через три — аплодировать, а через пять — нервно хохотать. Персеваль каждый раз эксплуатирует самое драгоценное, что есть у человека. Как не засуетиться, когда единственная жизнь прямо сейчас улетает впустую?
Главный режиссер театра «Талия», привыкший обращаться с авторским текстом вольно, написал свой «Вишневый сад», исключив из пьесы всю жизнеподобную фактуру. Спектакль сжат в пространстве и во времени — это уже не большая четырехчастная комедия о последних днях старого русского поместья, но тревожная драма об ожидании конца.
Диалоги сидящих в ряд героев Чехова переверстаны и скомканы — все присутстсвующие являются ностальгическим плодом фантазии Раневской (Барбара Нюссе), сидящей чуть поодаль. В ее памяти реплики могут заедать и повторяться, а люди — сливаться в одно лицо: например Шарлотта и Яша смешались в комиковатого трансвестита на каблуках (Маттиас Лея). На протяжении всего спектакля, сидя на абсолютно пустой сцене, герои лениво перебрасываются короткими малозначительными репликами. Тоскуют все — а потом внезапно пускаются в танец.
Они неумело вальсируют, словно пенсионеры в доме престарелых, плавая в свете больших светящихся шаров под аккомпанемент старой фисгармонии. Дискотека шестидесятых проходит под теплый мотив «Un homme et une femme». Образцовый кавалер Раневской — молодой Фирс (Александер Симон), он же Время, он же Смерть. Этот галантный молодой человек постоянно шагает на заднем плане, делая строгий обратный отсчет от ста к одному, когда рваные диалоги обитателей «имения» останавливаются. В иное время — образцово услуживает хозяйке.
Все происходит как в бреду или предсмертном сне. Раневская дважды произносит свой тяжелый болезненный монолог, обращаясь прямо в зал — «Прощай, мой дом», и далее про утонувшего сына и любовника-предателя. Дважды же проигрывается известие о продаже вишневого сада, зацикливаясь в ленивый мейерхольдовский балаган. «Вишневый сад продан». Танцуют. «Продан». Танцуют — и так до конца. Последний вальс проходит без музыки — герои молча топают, двигаясь по памяти, а в последние секунды перед закрытием занавеса Фирс подхватывает бездыханную Любовь Андреевну на руки. Раневская тает и наступает мрак.
Возможно эта постановка является не только воспоминанием старухи о собственной судьбе, но воспоминанием театра о «Вишневом саде» Антона Павловича Чехова. Ностальгия героини помноженная на ностальгию истории порождает какое-то саднящее чувство вселенской меланхолии. А это идеальное соответствие поэтике самого известного русского драматурга.
Источник: izvestia.ru