В рамках Выборгского кинофестиваля «Окно в Европу» кинематографическая общественность отметила 10-летие балабановского «Брата». В тот же день показывался последний фильм этого режиссера — «Груз 200». Кажется, что между двумя картинами дистанция в столетие. Впечатление, будто годы не бегут, а скачут. Особенно, если вести отсчет от нашего советского прошлого…
В рамках Выборгского кинофестиваля «Окно в Европу» кинематографическая общественность отметила 10-летие балабановского «Брата». В тот же день показывался последний фильм этого режиссера — «Груз 200». Кажется, что между двумя картинами дистанция в столетие. Впечатление, будто годы не бегут, а скачут. Особенно, если вести отсчет от нашего советского прошлого…
В рамках Выборгского кинофестиваля «Окно в Европу» кинематографическая общественность отметила 10-летие балабановского «Брата». В тот же день показывался последний фильм этого режиссера — «Груз 200». Кажется, что между двумя картинами дистанция в столетие.
Впечатление, будто годы не бегут, а скачут. Особенно, если вести отсчет от нашего советского прошлого.
…Есть такая забытая картина 72-го года прошлого столетия «Брат мой», снятая, между прочим, по сценарию незабытого Василия Шукшина.
Она о том, как победительный горожанин похитил у своего деревенского родственника любовь. Точнее надежду на взаимность. Ненарочно, конечно. Скорее по причине стечения обстоятельств и темного наваждения…
Как водится, краденые поцелуи не пригодились счастливчику.
Шукшин как бы говорил: «Брат мой…». А обделенному герою ничего не оставалось, как досказать: «…враг мой».
Смотрелась эта история как притча о равнодушно-безжалостном Городе, надсмеявшимся над Деревенской Простотой.
А у Балабанова в 97-ом речь о том, как Город-хищник начинает пожирать собственных детей. Не город вообще, а город эпохи только-только народившихся рыночных отношений.
Питер обессилил и обезличил старшего Багрова. Он, профессиональный киллер, на поверку оказался — мокрой тряпкой, висящей на плече у преданного им брата.
Другое дело, что хищнику-мегаполису не по зубам оказался Багров-младший… Так, впереди Москва, на пути в которую мы и расстаемся с киллером — братом киллера.
То, что столица его выпотрошит и размажет по какой-нибудь из своих многочисленных стенок или в прямом, или в фигуральном смысле, я не сомневался в конце 90-х. Такова была логика, во-первых, жизни, во-вторых, фильма. Или наоборот.
Но я ошибся. В Москве Данила Багров не задержался и транзитом последовал в Нью-Йорк, откуда вернулся с убеждением, что правда на его стороне.
О правде реванша шла речь в продолжении — «Брат-2». Данила Багров в том фильме пришел дать волю нашим реваншистским чувствам. Они к тому времени созрели и приобрели массовый характер.
А первый «Брат» при своем появлении казался откровением.
Открыточный Питер в картине Балабанова всего лишь обрамление того града, что состоит из грязных подворотен, облупленных стен, темных подъездов, базарных пятачков, запущенных жилищ…
Если попробовать изобразить карту города сразу после просмотра фильма, то она в воображении зрителя должна нарисоваться следующим образом. В центре — лютеранское кладбище. Непосредственно к нему прилегают рынок, дискотека, киллерский офис с компьютером и секретаршей, вокруг лепится скопище домов-склепов, разбавленное дворами и проулками… Перепоясано все это неряшливое пространство маршрутом товарного трамвая «Желание»- этого ангела-хранителя балабановского героя.
Что же касается Невы с ее державным течением, и прочими архитектурными красотами, то все это переферия, окраина и, может быть, даже предместье того самого «Петра творенья», о котором один из героев мимоходом пробросил: «Город красивый, но провинция…».
Стало быть, реальная топография Петербурга вывернута на изнанку. Фильмом прежде всего. Или самой жизнью?
Действительность новая, а прием, посредством которого она «откупоривается», достаточно древний и затертый от частого употребления.
Стоит чуть абстрагироваться от облика главного героя, от самой постсоветской реальности, как легко все свести к многократно опробированной схеме: в испытуемую среду погружается герой в меру простодушный и достаточно цельный. В результате проявляется характер, проясняется действительность…
Это схема «Я шагаю по Москве». Или, вспомним для примера еще более архаичную картину — «Человек идет за солнцем».
Вроде бы, где вода, и где имение, а между тем…
Во всех случаях и при всех обстоятельствах лирический герой занимается пионерской работой: первооткрыванием мира. При нем, что-то вроде лирического посоха. Идущий за солнцем наставляет на действительность разноцветные стеклышки, шагающий по Москве шагает в ритме песенки про летний дождь и хорошее настроение.
Брат Данила шагает по Питеру в ритме песенок из репертуара «Наутилуса». А Бутусов с его агрессивной тоской для героя — солнце, за которым он идет по дороге, обращая внимание на частности бытия — на клипмейкера, скомандовавшего «фас» охранникам, на бесприютную и забавную наркоманку, с которой он «оттопыривался», на мелкого торговца Гофмана, рискнувшего опровергнуть своей жизнью пословицу: «Что для русского здорово, то для немца — смерть», на вагоновожатую, что его приютила, на тех, кого «мочил», на тех с кем «мочил» и т.д.
Проверенные на практике лекала, сколь бы ни казались универсальными, не безотказны. Лирическое сознание в качестве ключа подходило как нельзя лучше для понимания советской реальности, тотально регламентированной и страшно пересушеной идеологией. Тогда довольно было на съемочной площадке добавить немного света, толику цвета, изменить ракурс, ускорить или замедлить бег человека с киноаппаратом, смочить мостовые (так, чтобы они слегка бликовали) — и рассеивались тучи, и открывался горизонт, и объяснялся внутренний мир героя того времени…
Наконец, обнаруживался некий смысл повседневного бытия… Он сосотоял в том, чтобы оживить и одушевить этот малоприспособленный для жизни советский материк. И кое-что из этого мартышкиного труда получилось, если мы так живо ностальгируем по отдаляющейся от нас во времени советской цивилизации.
Сегодня лирика глухо молчит в ответ на сакраментальный вопрос: зачем живем, куда бредем?
Старая лирика все — о прошлых надеждах и былых самообольщениях. Новая — о чем-то потустороннем, метафизическом…
Старая — открывала глаза… Новая — служит затычками в ушах.
Претензии не к поэтам и бардам. Сомнения в возможностях лирического мироощущения. Уже в советское время можно было почувствовать их ограниченность.
Лирика нам добрый спутник, когда индивидуальное сознание только пробуждается. Тут она — квалифицированный гид и добрая гувернантка.
Тогда ее — звездный час. В бардовской песне — Окуджава, Визбор, Ким… В кино — Хуциев, Калик, Соловьев… Самое большее, на что она способна — подвести к черте, за которой начинается темная бездна индивидуального и массового подсознания.
Мы к ней подошли, чуть заглянули в нее и растерялись. Растерялись и мастера культуры.
Черная комедия «Механическая сюита» Михаила Месхиева обернулась грустной песней ямщика, в которой что-то слышится родное и неизбывное. И все с вопросительным знаком. Было, не было? Есть мы, или нет нас?
Люди еще кое-как живы и даже сохраняют колорит характерности, а отношения меж ними неживые: одни отсырели от слез, прочие засохли от их отсутствия. Человек человеку друг, в крайнем случае, — по пьянке. И что странно, этому человеку — будь он Васей или Женей — хочется быть в глубине души настоящим другом, хочется чувствовать себя человеком.
…Много воды утекло с той поры, когда сочинилась «Пьеса для механического пианино». Красивые русские интеллигенты собирались в красивом заповедном месте на земле и размышляли о своем высоком предназначении, о смысле жизни — тоже достаточно высоком. Потом дико ссорились, злобно ругались. И вдруг пианино начинало само по себе играть бравурно, железно, но по нотам и складно.
Музыка отделилась от человека и стала правильно механической.
Смысл отделился от человека и стал социалистическим Молохом.
То была драма минувшего века. Сейчас век другой, драма иная. Сейчас она в том, что человечность отделилась от человека, как свидетельствует новейшее постсоветское кино.
Нечто бессмысленное — смысл. А справедливость — нечто беззаконное. И нечто совершенно отдельное — надежда.
Отдайте человеку надежду! — требует население вместе с правительством от кинематографистов. Надежду дать несложно. И облагодетельствовать ею трудящихся ничего не стоит. Как ничего не стоит подарить брату моему лунный свет.
Надежду, когда она нечто отдельное от человека, можно штамповать и складировать штабелями из фильмов, подобных «Жаре». И крутить по телевизору с утра до вечера.
Балабанов — один из немногих кинематографистов, кто пытается исследовать бездну бесчеловечности и бедность отчужденного человека. И только ему удалось сделать это так бескомпромиссно и так страшно. Я имею в виду его последний фильм — «Груз 200».
Забавно и примечательно, что на отношении к этому фильму переругалась и перецапалась вся культурная элита страны.
Источник: ria.ru