Я слышал, вы совсем не даете интервью.
25 лет не давала, да. Но теперь музыкой начала заниматься и приходится.
Неумолимая сила пиара?
Да, тут совсем другие правила.
Я не знаю, если юбилей, то можно, наверное, говорить про возраст?
Конечно, говорите.
Я слышал, вы совсем не даете интервью.
25 лет не давала, да. Но теперь музыкой начала заниматься и приходится.
Неумолимая сила пиара?
Да, тут совсем другие правила.
Я не знаю, если юбилей, то можно, наверное, говорить про возраст?
Конечно, говорите.
В 75 лет люди обычно уже не меняются, а если и меняются, то, извините, к худшему. Но я тут начал разбираться в том, что вы сделали за последние годы, почитал программу вашего юбилейного фестиваля и понял, что вы радикально меняетесь по всем направлениям, делаете абсолютно разные, новые для себя вещи. Как это случилось?
Да нет, я всю жизнь разная. Делала все, чему человек только мог научиться в городском Доме пионеров, улица Стопани, дом 5. Хор, изостудия, театральный, литературный кружок. Всю жизнь занималась всем этим. Поэтому новое за последнее время это только Керосин, мой оркестр, 6 лет существующий, и диски новые.
Нет музыка, шляпы, живопись.
Ну шляпы это уже у меня давно, живопись это очень давно. Я рисовала всю жизнь, но так как-то, изредка. Больше начала писать акварели где-то в 90-х годах, в конце 80-х. Мы жили в Малеевке летом, кругом были букеты. И я собирала эти букеты, ставила, потом они вяли и я пыталась их нарисовать, чтобы оставить. Такая странная была мысль.
А со стороны кажется, что вы приобрели поразительную гибкость творчества, в общем-то, к старости. Это, выходит, только кажется?
Знаете, внутри себя человек никогда не соответствует своему возрасту, никогда. А для меня еще очень важно окружение. Когда меня окружают художники а у меня было много подруг-художниц, замечательных художниц, я начинаю писать акварели, портреты. Потом меня приглашают преподавать во ВГИК, на отделение анимации, и я иду туда, потому что хочу научиться делать сама мультфильмы. Потом С чего началась у меня музыка? Я вообще всю жизнь пела. У меня был довольно хороший голос. Когда я училась в университете, я занималась в классе сольного пения, потом в оперной студии. И мечтала я, конечно, о консерватории. Но денег не было, а преподаватели, которые готовят к поступлению, очень дорого берут. В студенчестве я вообще была такой бард с гитарой, костер, друзья, все хохочут, ля-ля-ля, но я это бросила, мне это перестало нравиться. Потом я играла в студенческом театре Наш дом а вот это было кабаре: песенки, комедийные сценки. Выучка на всю жизнь. Но через год меня оттуда выгнали за то, что я пропустила один спектакль, не рассмотрела в расписании. И мне долго снилось, что я выхожу на сцену После этого я уже пела только детям. Допустим, если мы с дочкой выходили в поля у нас был дом в деревне, я немедленно начинала петь арии из опер или романсы. (Поет.) Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы. Потому что поле, никого нет. Иногда только спугнешь зайчонка. Дочь терпела, молчала, а сейчас она сама поет фанк-рок таким могучим голосом, Smitanaband. А, так с чего же началась теперешняя сцена? Да, у нас же капустник есть в Доме актера. И меня попросили соорудить гимн нашего театрального сообщества. Я написала на мотив любимого танго Над заливом. (Напевает.) Исполнила эту штуку со сцены. Волновалась, голос дрожал, и пела я таким вот кукольным голосом патефон, абсолютно. Ночью позвонили мне и говорят: Рустам Хамдамов в восторге, хочет снимать вас в кино.
Я не езжу ни в какие дома отдыха и не сижу на скамеечке и мои подружки, как бы сказать, состарились и рассказывают только о врачах. Что меня очень сильно, конечно, возмущает
Ну понятно, раз патефон.
Ну просто один к одному. Думаю ну ладно, пожалел. А потом у меня был творческий вечер в Китайском летчике Джао Да, и я решила спеть четыре песни на французском языке. (Напевает.) И вдруг я увидела, что люди качаются
Это то, чего нет в писательской профессии? Непосредственный контакт?
Энергия. От качающихся людей исходит волна тепла. Поддержки. Добра. Счастья. И в следующий раз, когда меня пригласили в маленький театрик, я уже собрала оркестр. Ну, в общем, так это и случилось.
Если честно, я вчера послушал ваши записи впервые и испытал довольно сложные чувства. Вы для меня писатель, довольно важный притом. Внутренне я вас примерно с Эдгаром По сравниваю. Вы много лет создавали в моей голове страшные и запоминающиеся образы. И вдруг я вижу, что Эдгар По надел шляпку с розами и поет.
И стал веселый.
Это поразительно. Ваша концертная деятельность укладывается в ваш писательский проект? Вы рассчитываете на реакцию вашего читателя, который слышит, как вы поете? Или это совершенно разные, отдельные вещи для вас?
Да, я понимаю. Людям неудобно. Солидная такая писательница, лауреат, давно должна учить и вообще молчать. Никто не знает, что меня из театра выгнали и это была трагедия. Но уже нашлись такие, которым мое кабаре подходит. Они хлопают, орут. Ну а я остаюсь писателем, потому что пою на собственные тексты и, кстати, читаю свои стихи на концертах. Народ, надо отметить, часто хохочет. А что касается писательства Я училась на факультете журналистики, и там все что-то сочиняли. А потом попала на радио. Попала я на радио, и там у меня была подружка Зинка, оператор. И она мне рассказала совершенно фантастическую историю про свою подругу, проститутку бывшую. А у меня какие были писатели любимые Пруст, Джойс, Томас Манн с их фразами на страницу. И я писала длинные-длинные-длинные фразы и описывала, как льется вода. В общем, я хочу сказать, что после Зинкиной истории я написала рассказ Такая девочка. Короткие фразы, только самая суть. Но его опубликовали только через 20 лет и то с трудом. И потом, вот эти рассказы подруг это стало самым главным. Потому что иногда вынести такое было невозможно. Это надо было записать как родить, освободиться. Это вот точно я для себя поняла. Что когда я пишу я освобождаюсь от этого гнета. Тогда эта история перестает меня мучить. Каждый раз я как бы спасалась от смерти. Понимаете? Потому что вынести это было невозможно.
То есть эта тьма, эта жуть, в которой вас часто обвиняют, вы ее не производили, вы ее отгоняли?
Я не то что отгоняла, я передавала. Знаете, чтобы кого-то спасти, надо рассказать.
Получается, во многом это то, что сейчас бы называлось социальной журналистикой? Люди, смотрите, что происходит?
Видимо, да видимо, да. Но Понимаете, как бы сказать Ведь что такое фольклор? Что-то создалось, и это тяжесть. Ее надо обязательно родить. Чтобы ее родить надо передать. Вот это и есть фольклор. Если больше двух передают другим историю.
И это был ваш фольклор?
Да. Потому что народ мне это все диктовал. Я была голос народа. Много лет. И то, что люди воспринимают как чернуху жесткую, на самом деле было попыткой объявить на площади, что происходит.
А может, чуть-чуть не видеть этого и вам было бы проще?
Солнышко мое, что я могла сделать со своими подругами, которые мне все время это рассказывали?
Как все затыкать уши, не обращать внимания.
Но я очень хороший слушатель. Я очень хороший слушатель, чуткий. Где бы я ни оказалась ко мне садится человек и рассказывает свою жизнь. В поезде, на вокзале, на отдыхе приходит и рассказывает.
И потом уже не остается ничего, кроме как это записывать?
Потому что иначе спастись невозможно. Это знаете как мучает? Мучает безумно. Но я вот иногда говорю, что мои рассказы это зеркало. Человек видит в них себя. Если он видит зло значит, он злой. Если он видит добро значит, он добро. Потому что я каждый раз, когда их писала, я в конце плакала.
А если я вижу ужас то, по-видимому, я ужас. И все-таки к воспоминаниям опять. Как к общепризнанному специалисту по жути к вам вопрос. На протяжении вашей долгой жизни жути становится меньше или больше?
Как вам сказать Дело в том, что сейчас у меня более замкнутый образ жизни.
Вы перестали быть хорошим слушателем?
Нет, я не перестала быть слушателем, но все меньше и меньше этих возможностей. Потому что я не езжу ни в какие дома отдыха и не сижу на скамеечке и мои подружки, как бы сказать, состарились и рассказывают только о врачах. Что меня очень сильно, конечно, возмущает. (Неожиданно повышает голос.) Потому что в очереди в 8 утра в поликлинике за талончиком к эндокринологу стоят диабетные больные!
Такой рассказ есть?
Нет.
Будет?
Нет, никакой рассказ, никакая бумага этого не выдержит. (Снова очень громко.) Я бы вышла на улицу только с этой целью защищать права больных. Почему-то они там какой-то хреновиной занимаются. На улицу надо идти с конкретным: защищать права больных, которых больницы выписывают умирать домой! Потому что главврачей наказывают за смертность не выше какого-то процента. Так врачи всех выкидывают! Защищать права стариков, права одиноких матерей знаете, сколько им в месяц наши нефтяные правители дают? Сидящие в конце трубы? Один раз в продмаг сходить! Надо кричать о правах бездомных, безработных, о правах детей, которых в школе учат черт знает чему. И черт знает кто. Труженицы выборных комиссий! Выйти защищать права мальчишек, которым надо преподавать в школах, а их отправляют в армию. Мальчишки лучшие учителя для мальчишек. Мальчишка, кончивший педагогический, должен идти в школу. А его забирают в армию. И все.
Все время в сети, пивасик, покурить что-то, елки-пальмы, парадайз. На ночь пьет. Это сразу понятно по личику
В вас, кажется, по-прежнему копится жуть. Вам, наверное, надо это записать.
Это не тема для рассказа, понимаете?
Почему? Про эндокринолога я легко представляю себе такой ваш рассказ.
Нет, нет. Я такими вещами никогда не занималась.
Почему? Слишком дешевый прием?
Нет, золотко мое. Есть вещи, которых литература не осилит. К примеру, диагноз. К примеру, весь процесс лечения. Как выписали из больницы мою подружку молодую умирать. Врач пришла, спрятала глазки, процесс лечения завершен. Этого не осилит ни драматургия, ни литература. Это докфильм, это журналистика и это газета.
Журналистика и газета в чем-то сильнее и всеохватнее, чем литература, получается?
Просто есть вещи, для которых литература не подходит.
Я думал, что все писатели считают литературу всемогущей.
Да ладно! Что значит я считаю литературу такой? Ничего я не считаю.
Мы сейчас с вами сидим в зале галереи На Солянке, где в рамках вашего фестиваля открывается выставка Петрушевская и Норштейн. Выставка одного диалога. Расскажите, кто для вас Норштейн.
Юра? Старый друг. Корефан.
Помимо того что вы сценарист Сказки сказок, правда, что Ежик это тоже вы?
Нет, это все ерунда. Это случайное сходство.
Ну вообще, глядя на вас, невозможно избавиться от этого ощущения.
Да я уже говорила много раз про это. Читайте в интернете.
Кстати, про интернет вас очень раздражает интернет-популярность поросенка Петра?
Нет. Я считаю, что это вполне заслуженно. А то, что они там ругань пишут и всякий мат, это нормально, это фольклорная обработка.
Ну он стал символом бесконечного интеллигентского разговора про отъезды.
Вы знаете, людишки могут все что угодно присвоить. Это не запрещено.
То есть вам кажется это совсем случайным? Просто, наверное, это важная и для вас тоже тема, нет?
Нет, вы что?
Ну вы, я думаю, как и все на свете, пострадали от того, что у вас волнами уезжали друзья.
Вы понимаете, нет. Я не пострадала ни хрена. Мои не уехали я дружу с очень небольшим количеством людей. Тут у меня были концерты за бугром, и подошел ко мне мужчина из такого разряда, знаете, инвалид разума при жене. Дома сдали квартиру, живут тут, у моря. Все время в сети, пивасик, покурить что-то, елки-пальмы, парадайз. На ночь пьет. Это сразу понятно по личику. И говорит: Я хочу, чтобы вы мне подписали. Там была копия поросенка Петра, вот того, который сваливает. Я это дело порвала и сказала: Я прошу вас больше ко мне не подходить, это не мое. А потом в интернете он дал объявление: Вожу экскурсию по стране с рассказом о том, как меня чуть не побила Петрушевская. Вот такие люди, сбылась идея, свалили из Рашки. У каждого же своя страна. У кого-то Россия.
А вы остаетесь значит ли это, что вы теперь лучше справляетесь с жутью?
Я сейчас, конечно, больше пишу сказки.
В которых вы позволяете себе быть доброй и счастливой.
Нет, ну там тоже не все хорошо, но я просто всех спасаю в конце концов.
Но вы-то замечаете в себе перемены?
Как бы сказать. Сам по себе человек себя ведь в общем не видит. Кто он такой, как он выглядит, что у него, как у него. Мне по-прежнему 8 лет. Я беспризорница, свободный ребенок. Мами нет, папи нет я так говорила в детстве, прося копеечку в магазине. Со всеми вытекающими. Для меня вечером выйти из дома и пойти погулять это такое счастье. Никого народу, я гуляю. А про жанры Просто, видите ли, такая история. Наверное, есть некоторая норма. У меня был мудрый родственник, старый пьющий человек. Уже ослепший, он выходил из дому, только когда темно: днем его били и обыскивали, слепца. Он погиб потом ночью под электричкой. Так вот, он говорил мне по телефону: Понимаешь, человеку дано одно ведро спермы. Вот как он им распорядится, так и распорядится. Можно все вылить сразу, а можно растянуть. А я теперь понимаю, что это все дано так. Одно ведро чего-то. Ведро романов, ведро рассказов. Ведро песен. Мультфильмов. Комиксов. Ведро акварелей. И ты использовал это, ты все это выдал, сделал. И, наверное, это кончается. И начинается другое ведро. Музыка, сцена. Тоже счастье.
Выставку Петрушевская и Норштейн. Выставка одного идеолога можно посмотреть в Галерее на Солянке до 23 июня. Расписание мероприятий Петрушевского фестиваля можно посмотреть на его официальном сайте.
Источник: afisha.ru