В конце 1970-х журнал «Юность» опубликовал юмористический рассказ уральца Германа Дробиза «Столб и башня» (переписка провинциального столба с Останкинской телебашней). На рассказ обратили внимание популярные эстрадные артисты Р. Карцев и В. Ильченко. «Хочу, чтоб мы сыграли юмореску на сцене, — сказал автору В. Ильченко. — Мы и по росту подходим под такой расклад…». Не состоялось! Как признались позже сами артисты, Жванецкий, их постоянный автор, сказал: «Пока живёте, играть будете только меня. Никого больше!». Впрочем, этот эпизод не помешал уральцу Г. Дробизу стать известным писателем. Даже всемирно известным. Известный юморист Герман Дробиз убеждён: юмор — дело молодых, однако «Литературная газета» и сегодня ставит его «рифмульки» прямо в номер.
В конце 1970-х журнал «Юность» опубликовал юмористический рассказ уральца Германа Дробиза «Столб и башня» (переписка провинциального столба с Останкинской телебашней). На рассказ обратили внимание популярные эстрадные артисты Р. Карцев и В. Ильченко. «Хочу, чтоб мы сыграли юмореску на сцене, — сказал автору В. Ильченко. — Мы и по росту подходим под такой расклад…». Не состоялось! Как признались позже сами артисты, Жванецкий, их постоянный автор, сказал: «Пока живёте, играть будете только меня. Никого больше!». Впрочем, этот эпизод не помешал уральцу Г. Дробизу стать известным писателем. Даже всемирно известным. Известный юморист Герман Дробиз убеждён: юмор — дело молодых, однако «Литературная газета» и сегодня ставит его «рифмульки» прямо в номер.
В конце 1970-х журнал «Юность» опубликовал юмористический рассказ уральца Германа Дробиза «Столб и башня» (переписка провинциального столба с Останкинской телебашней). На рассказ обратили внимание популярные эстрадные артисты Р. Карцев и В. Ильченко. «Хочу,
У Германа Фёдоровича есть рассказ «Моя встреча с Мандельштамом». Ничего себе?! «Встреча была краткой, — пишет Г. Дробиз, — и довольно сухой. Если быть точным, мы вообще не сказали друг другу ни слова. Я — оттого, что ещё не умел разговаривать с теми, кто старше, а старше меня тогда были все, кто меня окружал, абсолютно все. Позже я стал большим болтуном, особенно в дружеских застольях. Жалкие выкрики: „Заткните ему фонтан!“, „Старик, дай я тебе возражу! Дай же сказать, старик!“ — только раскаляли и без того могучий жар моего неумолимого трёпа. Но в день встречи с Осипом Эмильевичем я был ещё необычайно застенчив и молчалив…». Невероятно: Мандельштам приветствовал будущего юмориста и сатирика при рождении.
— Да, было. Как-то в одном журнале попались сведения: когда в 1938 году Мандельштама арестовали, первые дни августа он провёл на Свердловской пересылке, крупнейший тогда в стране. А я родился 4 августа. Тот роддом (в обиходе сегодня — ОММ) до сих пор стоит. И если из его окон посмотреть через маленькую круглую площадь вдаль, то взгляд упирается в… окна следственного изолятора. Вот я и вообразил: мамочка меня поднимает в окно, а где-то там, через сто метров, за решёткой стоит заключённый Мандельштам. И со мной разговаривает. «Не пиши, — говорит, — таких стихов, какие я писал».
— Вы таких и не писали. Хотя в литературу благословлены, выходит, Мандельштамом? Это — если образно. А если — реально?
— Когда я думаю, откуда во мне что взялось, — предпосылки-то были. Бабушка — потрясающая рассказчица. Не был бы я дураком — записывал бы. Папа лет в 80 придумал сюжет киносценария — про судьбу немцев, которых 1941 год застал здесь. Замечательная, человеческая история. Гены «сочинительские» значит. А ещё (любопытная деталь!) папа, обязанный, как большинство тогдашних уральцев, выписывать «Уральский рабочий» и «Правду», как ни странно, выписывал ещё «Литературную газету» — а ведь он и представить не мог, что в сыне растёт будущий сочинитель…
Мне, кстати, вообще не приходило в голову, что рано или поздно я стану взрослым. Хотел всю жизнь быть маленьким. И вдруг однажды слышу от старшей сестры: «А я книжку сделала». Оказывается, она сочинила десятка полтора стихотворений, написала их на листочках печатными буквами, склеила и из картона сделала обложку. Я обомлел: моя сестра Эллочка — писательница?! Решил тоже писать стихи. Но нет, чтоб сказать: «Напишу лучше», взялся «написать больше». У неё, сосчитал, 19 стихотворений — я решил написать 20. И написал.
— И «издали»?
— Картон не нашёл. Но стихи лежат дома до сих пор. Более бездарных стихов, чем те мои, я не встречал! Мальчик, который уже читал Пушкина, Некрасова, не чувствовал элементарного — ритм. Тем не менее в восемь лет сказал: «Буду писателем или поэтом». И никаких разговоров о «пожарном», «космонавте».
— Так как же вас качнуло от поэзии в УПИ?
— Родственники отсоветовали заниматься литературой. Закончив школу с золотой медалью, я навострил лыжи на журфак. Но папа и сестра сказали: «Мы читали твои сочинения — они банальные, как у всех. Иди в технический вуз — инженером хоть станешь». Я даже с ними согласился: тогда писать сочинения значило цитировать Ленина, Горького, Маяковского и, Боже упаси, — что-нибудь своё…».
Остановился на УПИ. Хожу, выбираю факультет — где поменьше чертить надо. Трояк по черчению не лишил меня золотой медали (предмет не учитывался), но всё— таки это был трояк. С глазомером неважно. Выбрал энергофак: на осциллографе красивая синусоида летала по экрану. А кроме того, в вестибюле висел список кружков самодеятельности, и среди них — литературное объединение. Решил: буду учиться на инженера, а сюда буду ходить.
Из литературного объединения меня и затащили в «БОКС» — «Боевой орган комсомольской сатиры», и тут вдруг оказалось: я умею шутить.
— Кажется, в УПИ осталась традиция встречаться 1 апреля разным поколениям редколлегии «БОКСа»? Нынче встречались?
— А как же?! Хотя уже человек 12–15 всего, а ведь за полвека через «БОКС» прошло больше 100. Сидим — болтаем. И из последних сил выпускаем для себя эту маленькую газету. Потом вывешиваем и оставляем нынешним студентам. На первоапрельских сборах — люди в основном пожилые. Самым молодым — за 50. Мы — вообще, патриархи. Да и газета уже исчезла из бытия, а это было свое-образное издание. В 1958 году (Боже, как давно это было!) комитет комсомола УПИ направил группу «БОКСа» во главе со мной в Москву и Ленинград показать тамошним студентам нашу газету. Мы штук 20 газет-рулонов везли. Показали в Бауманке, Московском энергетическом, Ленинградском политехе — там ничего такого не было, студенты сбегались толпами! Мы даже занятия сорвали. Народ изумлялся: в техническом вузе — и такое творчество!
Если спуститесь в метро на станции «Динамо» — увидите табличку: «Проект Леонида Масленникова», а он у меня, чудесный человек, архитектор, карикатуры рисовал. И тексты писали чудные. Кроме меня, правда, в писатели никто не пошёл, а пошли бы — были б вполне известные иронические литераторы. Геннадий Потапов, Отто Новожилов…
— В вашей книге «Вот в чём фокус», припоминаю, есть фраза: «В детстве я не был шутником. Кто же сбил с панталыку?» И сами же отвечаете — учитель-физик.
— В реальности это был математик… Боже, забыл его имя. Как стыдно! А это был замечательный педагог. Представляете: сталинские годы, а он входит в наш мужской класс — «Анекдот новый рассказать?». Нематерный, неполитический, но… Детям! Учитель! Анекдот! Мы ржём. Оживились. А он: «Теперь — квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов». Мы, благодарные за настроение, учимся этой чёртовой математике. Постепенно «квадрат гипотенузы» начинает надоедать, многие не понимают. Он — опять: «Что-то вы у меня заскучали» и рассказывает смешную историю. Вот такой был человек. Мы его обожали! В юмореске — его образ. Только шутки пришли в голову физические.
— Линия жизни, как известно, складывается не только из собственных усилий, но и от пересечений с другими людьми. Из рассказа «А морто Пастернак» знаю: вы писали письмо в защиту памяти Пастернака…
— Черновик до сих пор дома хранится… У Пастернака есть гениальная книга молодых стихов «Сестра моя — жизнь». Помните слова, которыми в 30-е годы поливали Шостаковича, — «сумбур вместо музыки». Так вот, «Сестра моя — жизнь» — гениальный музыкальный сумбур: смысл иных строк невозможно понять, но они завораживают! И я, когда один мой приятель прочитал два-три его стихотворения, был потрясён. Читавший уже много русской классики, маленько понимавший в литературе, я представить не мог, что русскими словами можно создавать такое!
И вот когда умер Пастернак (мне было 22 года), потрясло, что в некрологе не было даже дежурного «С прискорбием…» Семь строк нонпарели были словно процежены сквозь зубы. И тогда я взял и написал нескольким разнокалиберным писателям, которые, по моему представлению, были порядочными людьми — Асееву, Шкловскому, Сельвинскому, Эренбургу. Главный пафос письма — «вернуть поэту имя, а народу — поэта».
Две недели ждал, и вот однажды — в почтовом ящике белеет конвертик. Ещё не взяв его в руки, понял, от кого. Обратный адрес — Москва, ул. Горького и подпись-закорючка. Внутри — листочек из блокнота. На машинке. «Уважаемый тов. Дробиз! Совершенно с вами согласен. Делаю всё, что могу. С уважением Илья Эренбург».
Поразило! И что ответил Эренбург. А больше — как попрощались с Пастернаком, как травили его. В газетах были «отклики трудящихся», которые «Доктора Живаго», разумеется, не читали, но были против. У меня до сих пор хранится страница из «Литературки» с заметкой «Квакала лягушка в болоте» (про Пастернака!), автор — Герой Социалистического Труда знатный экскаваторщик… Как Пастернак читал всё это?! Как пережил? После смерти Сталина прошло семь лет. Как же были запуганы даже достойные люди! Борис Слуцкий, поэт-фронтовик, на собрании Союза писателей выступил с ярой отповедью: «Нельзя советскому писателю печататься за границей, у врагов», а ведь Пастернака печатали в издательстве ЦК итальянской компартии…
Но я и про себя думаю: а будь я постарше и будь втянут в эту кампанию — был бы я смелее и достойнее? Страшненько ведь было…
— По вашим словам, юмор и сатира — «соль», «витамин» для общества. А ещё — спасение от страхов. Символично в этом смысле, что в юмор приходят часто из других сфер жизни. Стало быть, юмористический дар не Литинститутом шлифуется — жизнью?
— Да, Гриша Горин и Аркадий Арканов — из медицинского, Феликс Камов, Эдик Успенский — Московский авиационный, Лёня Якубович, которого знают как шоумена (а он замечательно писал для эстрады), — инженер-строитель, Жванецкий, позволю себе назвать его Мишей, — Одесский кораблестроительный. Бог знает — почему? Думаю, как и со мной, у них всё началось с самодеятельности, студенческой эстрады. Шутки, сценки, песенки, куплеты… Немногие кончали Литературный институт им. Горького, во всём мире больше такого учебного заведения нет. У нас, например, был вуз технический, а в нём — настоящие «звёзды эстрады»…
Слушайте, в огромной стране я был единственным не москвичом и не ленинградцем, отмеченным «юмористическими» премиями, в том числе — «Золотым телёнком», «Золотым Остапом». А ведь «Крокодил», «Известия», «Литературка», где я печатался, были изданиями с миллионными тиражами. Слов нет, было лестно!
В 1990-е меня вообще печатали от Калининграда до Владивостока. Не потому, что я такой замечательный. Просто повсюду были газетки, журнальчики юмористические. И отовсюду писали: «Пришлите что-нибудь». А потом всё исчезло.
— Сами как-то объясняете этот факт?
— Может, народу письменный юмор стал не нужен? Хватает ТВ-юмора? На каждом канале — по две-три передачи. На мой вкус, одна другой пошлее. Но зрители смеются. Понимаю: монтажом можно вставить кадр со смеющимися зрителями куда хошь — и не раз (что и происходит). А ещё: с Запада пришла маленькая гадость — когда включается закадровый смех и провоцирует зал или зрителя у экрана: мол, смейся!..
— А ведь в сегодняшней жизни поводов для юмора, сатиры больше?
— И возможностей больше, свободы. Сегодня иные СМИ уж так полощут «высший эшелон», что во времена Хрущёва или Брежнева «хрюкни» они утром что-нибудь подобное — вечером в кандалах летели бы в Магадан. Сегодня «хрюкают» всё, что угодно. Приёмы фельетонной работы (ироническая речь, игра словами, переосмысление пословиц, поговорок) разошлись по журналистике. И мы читаем порой вполне серьёзную информацию, а в заголовке — ёрничанье. Могут пошутить, даже сообщая о трагедии разбившегося самолёта. Мол, «разбилась их мечта долететь до такого-то города».
— Может, поэтому умер жанр фельетона? Юмор, ёрничанье растворены везде, где и не надо, и не концентрируются там, где востребованы?
— Разговор заходит слишком далеко — о нравственном состоянии общества…
— Ладно, сменим тему. Существует мнение, что юмористы — в жизни мрачные люди. Словно расплачиваются за свой весёлый талант…
— Я знавал разных. Гриша Горин был очень весёлый. Жванецкий — большой жизнелюб. Арканов — мрачноват, но это скорее его образ на сцене. А вот про меня, пожалуй, точно. Кто-то однажды сказал: «Вот ты остришь, а глаза у тебя грустные». Ну вот такой я!
Иное дело — великие фигуры в юморе. Гоголь — человек трагической судьбы. О Зощенко все вспоминают как о нелюдимом, неразговорчивом. Саша Чёрный — из грустных юмористов. А не менее замечательный Аверченко был жутко жизнерадостный, бонвиван. Словом, закономерностей нет.
— Герман Фёдорович, юмор с возрастом иссякает?
— У меня — да. Юмор, как и поэзия, — удел молодых. А чтобы стареющий юморист продолжал шутить… У Жванецкого есть на ТВ передача «Дежурный по стране», ну не смешно уже говорит Михал Михалыч! Но! (улыбается). Авторитет его у публики столь велик, что он может говорить теперь всё, что угодно.
— Не оттого ли, что «юмор иссякает», вы взялись за вполне серьёзную литературу? И едва написали, напечатали своего «Мальчика», как тут же, в 2004 году, получили за повесть Бажовскую премию.
— Да написал-то я её лет в 40! Был преисполнен грусти об итогах. Юмора напечатано много, а вот чего-то настоящего нет. И вдруг стал писать о своём детстве. Одна, вторая глава… А куда нести? Меня знали исключительно как юмориста. Ничего антисоветского в моей повести не было, но и… советского — тоже. Так мне (правда, по другому поводу) сказал один редактор, имея в виду под словом «советское» жизнеутверждающее начало. Тонко, да? Так вот я про своего «Мальчика» это понимал, а потому все написанное о детстве никуда не отнёс. И оно провалялось 24 года!
А потом вдруг попалось в руки. Посмотрел: вроде ничего — и отнёс в «Урал»… Я же ничего там не придумывал. Это чёртову юмореску надо сочинить, придумать, а тут — просто эпизоды детства. И драмы вроде в моём детстве никакой не было, чтоб на этом строить интригу. Не был я ни в гетто, ни в оккупации. Обычное детство обычного ребёнка, которое, правда, пришлось и на войну. Рядом люди картофельные очистки поджаривали и ели. А у меня вроде и голода-то не было. Щи, хлеб, пшённая каша. Это я позже осознал, что голодали-то мои мама и бабушка…
Вообще, я сам не сразу понял, что вспоминаю и записываю. Оказалось, вспоминал и писал взросление. Как ребёнок превращается в маленького мальчика, потом — в подростка. Его самого и радует, и пугает, что он станет взрослым… Зато как автора меня процесс взросления очень занимал. И сегодня занимает. Почему одни становятся порядочными, благородными людьми, другие — мерзавцами. Порой — в одной семье. У нас по соседству женщина воспитывала мальчишек: один стал профессиональным музыкантом, другой — вор. Откуда это? Помните аристотелевский фразеологизм «Tabula rasa» — «чистая доска». Младенец — «чистая доска». Как, почему и кто из него вырастает? Вот же важнейший вопрос для писателя!
— А сейчас — что-то пишете?
— Сейчас пишу много — назовём их так — стихотворений. Рифмую четыре строчки, максимум — восемь. Штуки по три в день. Я их называю «рифмульки». Например:
«В стремленье к правде неуклонном
Был вариант у патриота:
Кто на Болотную — с поклоном,
Кто на Поклонную — в болото».
Не юмор! Лет пять уже, после того, как потерял жену (а она очень много значила для меня), юмор не пишу, хотя знаю, что умею. Месяца два назад написал что-то вроде размышлений «К вопросу о раскачивании лодок» (вспомните традиционное обращение власти к оппозиции: «Не раскачивайте лодку!»), послал в «Литературку» — сразу поставили в номер.
— Стало быть, «рифмульками» и «размышлениями» юморист Дробиз продолжает говорить власти, чего она порой стоит?
— На рожон не лезу. И не лез. В 1984-м, когда отмечали 50-летие Союза писателей, первый секретарь Свердловского обкома КПСС Ельцин позвал к себе уральских писателей. Даже подготовился. Сообщил, что по этому случаю прочитал 12 журналов «Урал». Час с лишним рассказывал о промышленности и сельском хозяйстве, потом перешёл к литературе и, как водится, просил больше писать о рабочем классе. Был бы я смелым, сказал бы: «Я много выступаю перед рабочими. На днях был в цехе токарей Уралмашзавода. Между прочим, интересовался, что читают. Детективы — да. Книги о войне — не все, но в общем — да. А вот роман Гладкова „Цемент“ или стихи о рабочем классе я не увидел в библиотечном формуляре ни у одного рабочего!». Вот так надо было сказать. Но не сказал. Потому что уродился несмелым, неотважным (улыбается).
— В повести «Мальчик» вы вспоминаете о своём подростковом желании уехать в Москву. «Только там он станет кем-то, кем хочется стать. Надо только обязать себя. Хорошо бы дать клятву, как Герцен с Огаревым юношами на Воробьёвых горах…». Но финал — почти драма: «Не уедет он ни в Москву, ни в какие-то неизведанности. Не уедет никуда и никогда». Жалеете?
— Желание уехать было. Помню: уже многие шутки мои печатались в столице — встречаю знаменитостей: «Ты где? В Свердловске? Напрасно!». В России если ты, писатель, если не в Москве, то тебя как бы и нет. Остаться в провинции и стать знаменитыми смогли только Шолохов и Астафьев.
Иное дело — Франция. Там до Парижа с любой окраины — три часа езды. Да, ещё герои Бальзака были обуреваемы стремлением в столицу: «Я покорю тебя, Париж!» и с лёгкостью покидали провинцию, но (смеётся) у них же не было проблемы прописки. А тут нужна была и квартира, и прописка. Попасть в Москву ты мог либо «через партию», либо женившись на «московской прописке». Но и партия, и фиктивный брак были такой гадостью!
Предложили однажды стать собкором «Труда» — но чего-то «испугался». Когда стал лауреатом «Крокодила» — снова последовало предложение работать «на столицу». Но надо же было стать «палачом» («Крокодил» драконил предприятия и людей, попавших в поле зрения правоохранительных органов) — и тут я уже не захотел… Жалею ли? Да, жалею. В Москве две трети — приезжих. Это город гигантской конкуренции. Можно было померяться силами…
Досье «ОГ»
Герман Фёдорович Дробиз родился в 1938 году в Свердловске. Окончил Уральский политехнический институт, позже — Высшие курсы сценаристов игрового кино в Москве. Работал инженером-проектировщиком, затем — сотрудником свердловских газет. Печатался в «Крокодиле», «Юности», «Литературной газете», «Литературной России». Немало юморесок Г. Дробиза были переведены на языки народов СССР, а также — на польский, чешский, болгарский, немецкий, итальянский.
Автор нескольких книг рассказов и повестей, сборников поэм и стихотворений. По сценариям Г. Дробиза сняты фильмы на киностудиях Москвы и Свердловска. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе — «Золотого телёнка» «Литературной газеты», обладатель приза «Золотой Остап» одноимённого Международного фестиваля сатиры и юмора. С 1976 г. — член Союза писателей СССР, ныне — член Союза российских писателей.
Блиц-опрос
— Цитата из Дробиза: «Мы можем разукрасить свою жизнь россказнями, но вещи разоблачат». Три «разоблачающие» детали вашей квартиры?
— Чрезмерное обилие книг. Я даже мечтаю, чтобы вор забрался и украл половину. Пишущая машинка. Отец, написавший на ней диссертацию по биохимии, подарил её мне. Большинство творений отстукано на ней.
И то, что квартира — на улице Испанских рабочих. Когда-то на ней жили испанцы, работавшие на Уралмаше. Знаю всех в лицо. Белобрысые, русоволосые, изредка шатены. Из всех жителей этой улицы на испанского рабочего похож только я.
— Любимое время суток?
— Позднее утро, когда я, сова, чувствую, что способен начать работать.
— Телефонные звонки — ждёте? Или лучше бы их не было?
— Жду. Но теперь звонят редко.
— Любимая передача о литературе?
— «Как это по-русски» на «Эхо Москвы».
— Наблюдения юмориста: почему бабушки сидят-общаются на скамейках, а деды — нет?
— К сожалению, русские мужчины много пьют и долго не живут.
— Неисполнившаяся мечта детства?
— Я был спортивным мальчиком (волейбол, шахматы). Мечтал быть хорошим волейболистом. Не сбылось. Но, помню, снилось: я, центр нападения, забиваю гол сборной Бразилии.
— Фантастическая возможность — поговорить с любым человеком. С кем?
— С Иисусом Христом. И я бы сказал ему: «Прости, прежде я не верил, что ты есть». Очень хочется, чтоб он был.
— Любимый праздник?
— Чтимый. День Победы.
— Однажды вы изменили фамилию…
— Не я, а — мне изменили. Написал для Уральского народного хора частушки. Выходит пластинка, а на ней указано: музыка — В. Горячих, слова — Г. Дробинина. Я с вопросом к руководителю хора. А он: «Герман, ну как же можно: русский фольклор, а автор — Дробиз?..».
— Жизненный девиз?
— Помню, мой коллега поэт Борис Марьев решил жить по принципу: «Ни дня без строчки». Это сколько же он ерунды написал! Девиз — значит, в любых обстоятельствах у тебя одно решение проблем. Чего нет, того нет. Разве что — «Живи так, чтобы, ради Бога, никого не обижать. Тесно же живём. Нас очень много…».
Источник: rus.ruvr.ru