В арестантском вагоне. Конец лета 1917 года. На привокзальной площади Саратова рядом с красивейшим зданием вокзала, построенным архитектором П. Зыбиным, собралось много народа для проводов на фронт маршевой роты. Идет четвертый год Первой мировой войны, которая, по мнению генерала Брусилова, должна быть закончена к августу 1917 года. И для этого были все основания.
В арестантском вагоне. Конец лета 1917 года. На привокзальной площади Саратова рядом с красивейшим зданием вокзала, построенным архитектором П. Зыбиным, собралось много народа для проводов на фронт маршевой роты. Идет четвертый год Первой мировой войны, которая, по мнению генерала Брусилова, должна быть закончена к августу 1917 года. И для этого были все основания.
Германия отчаянно напрягала последние ресурсы. Гинденбург потребовал поголовной мобилизации населения от 15 до 60 лет. К весне 17 года выдавали по карточкам 170 граммов муки в день. Пайке русского солдата могли позавидовать солдаты всех воюющих армий — на день полагалось 3 фунта хлеба, фунт мяса, полфунта сала, 18 золотников сахара. Плюс масло, крупа, овощи…
Россия за годы войны совершила гигантский промышленный рывок. ВВП в 1916 году составил 121,5% в сравнении с довоенным 1913 годом. По подсчетам академика Струмилина, производственный потенциал России к началу 1917 года вырос на 40%. Всего за полтора года войны по производству артиллерии Россия обогнала Англию и Францию. Появились знаменитые романовские полушубки, которые до сих пор используются в экипировке российской армии.
В солдатских сапогах щеголяло пол-России. И вот, как нож в спину, — Февральская революция: трехдневное отсутствие в столице империи черного хлеба (хотя был белый хлеб, как и все продукты); отречение Николая II. Многолетняя агитация левых всех мастей, помноженная на смертельную усталость от войны людей в окопах, на наглое воровство интендантов, привели к разложению армии.
Когда маршевая рота подошла к площади, военный оркестр грянул «Марсельезу». Провожающие солдаты и рабочие-железнодорожники дружно подпевали. Большевики открыли митинг. Член военного комитета Соколов, размахивая руками, возбужденно восклицал: «Пролетариат — это мы сами, солдаты, бедняки-крестьяне и батраки. За одно то, что мы говорим правду о войне, затеянной царем, капиталистами, Антантой, нам грозят арестами, судом, а на фронте даже расстрелом, и это по приказу эсера Керенского. Тайные договоры не раскрыты, и теперешнее правительство, как при царе, стоит за продолжение войны, а большевики говорят: „Передать власть Советам — и войне тогда — конец!“ — конец речи Соколова потонул в бурном крике толпы на площади.
Приказ № 1, изданный петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов в начале марта, нанес смертельный удар по армии — она превратилась в вооруженный сброд. Приказ отменял единоначалие, приветствие офицеров, вводил выборные солдатские комитеты, без одобрения которых считался недействительным любой приказ вышестоящих командиров. Это немедленно сказалось на боевом духе русской армии. Совершенно потрясенный, немецкий офицер, воевавший на Восточном фронте, оставил такое свидетельство: «Летом 1917 года русские вели наступление на нашей позиции. Часть, которая атаковала наш участок, наступала грамотно. После быстрой перебежки цепи залегали. Я не мог понять одной вещи: перед следующей перебежкой солдаты поднимали свободную руку. Мы думали, что они сдаются. Оказалось, что каждый раз солдаты решали голосованием — вставать в атаку или нет». Понятно, что армия с такой развитой «демократией» уже ни на что не годилась.
Перед собравшимися на площади выступил единственный профессор богословия Саратовского университета Алексей Феоктистович Преображенский. Молодой талантливый проповедник нес «Божье слово» в народ: «С нами Бог! Пусть нас ожидают великие испытания, но мы не можем не верить в победу добрых начал, когда верим в истину христианства! Сподоби, Господи, не постыдно совершать подвиг во славу твою. Жизнь и смерть — в твоей власти. Да будет воля твоя. Аминь».
Большевик Виктор Федорович Бабушкин (литейщик железнодорожных мастерских), чье имя носит одна из улиц Саратова, привел на привокзальную площадь железнодорожников с лозунгом «Долой империалистическую войну!». Ребятишки-ученики воробьями сидели на деревьях и крышах домов. Молодой рабочий Володя Погонялкин кричит: «Товарищи, война разорила страну, нам, рабочим, есть нечего». Прибежал начальник железнодорожных мастерских серб инженер Сун-дич: «Господа! Преступление сейчас бросать работу, когда на полях сражений льется братская кровь». Кто-то выкрикнул: «Твоя что ли кровь льется, паразит!?». Сундич ретировался. Слушал митингующих, попыхивая папиросами «Козьма Крючков», новобранец 1-го взвода седьмой роты 90-го пехотного запасного полка поэт Велимир Хлебников. Высокий, исхудалый, с не запоминающимися с первого взгляда чертами лица, поэт был совершенно незаметен в серой массе солдат.
Донской казак Козьма Крючков был одним из пропагандистских символов войны. Кроме папирос был пароход «Козьма Крючков», фильм с таким же названием, его рисовал великий художник Репин, петербургские красавицы специально ездили на фронт знакомиться со славным героем. Лубочные изображения чубатого удальца, который нанизывает, как шашлык на пику, 5 — 10 противных, пузатых германцев, красовались повсеместно.
Двадцатишестилетний уроженец хутора Нижне-Калмыковской, казак-старообрядец, приказной (ефрейтор) третьего Донского имени казака Ермака Тимофеевича полка Кузьма Фирсович Крючков отличился 12 августа 1914 года недалеко от польского городка Кальвария. Вместе с тремя однополчанами он наткнулся на 27 немецких драгун. В бою Крючков зарубил и заколол пикой 11 человек, получил 16 ран, за что стал Первым Георгиевским кавалером Первой мировой войны. Его возили по фронтам, и командующие соединениями своей властью отмечали показательного героя. Когда шум утих, Крючков вернулся в свою часть. Воевал храбро, получил офицерский чин. В 1916 году был ранен. В госпитале у него украли кресты, Георгиевское оружие.
После Февральской революции славный казак был избран председателем полкового комитета. В 1919 г. принял участие в Вешенском восстании и погиб в бою с красными. Существует предание, что раненного Крючкова зарубил лично Буденный, которому Крючков, якобы, плюнул в лицо за измену «казачьему делу». Слушая выступление рабочих и солдат, Хлебников записывал на обрывках обоев мельчайшим почерком:
Волны Волги, точно волки,
Ветер бешеной погоды.
Вьется шелковый лоскут.
И у Волги у голодной
Слюни голода текут.
Немолодой солдат-поэт с его привычкой стоять на одной ноге, с его внимательным глазом, с его внезапными отлетами с места и улётами во времена будущего был похож на задумчивую длинноногую птицу. Его умнейшие голубые «длинные» глаза, рано намеченные морщины высокого лба были сосредоточены на каком-то внутренне разрешаемом вопросе; и лишь изредка эти глаза освещались тончайшим излучением радости или юмора, морщины рассветлялись над вскинутыми вверх бровями, и тогда лицо принимало выражение такой ясности и приветливости, что все вокруг него светилось. Владимир Маяковский называл его «Колумбом новых поэтических материков, создателем периодической системы слова, предсказателем войн и крушения государств». Хлебников родился в дельте Волги. В астраханских степях. Так же, как Пушкин и Маяковский, прожил 37 лет. Умер в глухой валдайской деревушке Санта-лово, священных местах срединной России, где Волга берет свой исток. Но это будет еще в 1922 году. А пока Саратов… Привокзальная площадь… Проводы на фронт.
Когда умирают кони — дышат,
Когда умирают травы — сохнут,
Когда умирают солнца — они гаснут.
Когда умирают люди — поют песни.
К поэту подходит тридцатитрехлетний солдат 92-го пехотного полка, актер и режиссер Дмитрий Николаевич Бассалыго. Представился:
— Старый сценический деятель. Я видел вас вчера в драматическом театре на «Черных воронах» по запрещенной ранее пьесе Протопопова, а чем вы занимались в мирной жизни?
Хлебников, зардевшись, тихо отвечает:
— Бумагу марал.
— А как ваша фамилия?
— Подписываюсь — Велимир Хлебников. Слыхал?
— Понятия не имею.
— Святая темнота! Бурлюка знаешь? А Маяковского?
— Знаю. Видел.
— Я из их же компании.
— А я учился у Станиславского в первой студии МХАТа, служил в Малом театре, снимался в нескольких фильмах на кинофабрике Ханжонкова. Сам снял фильм «Из мрака царизма к сиянию свободы». Здесь, в Саратове организовал самодеятельный солдатский театр «Революция».
— А моя винтовка всегда в пирамиде. Я, братец, поклялся, что в руки ее не возьму. За что воевать-то? За колючую проволоку, отделяющую нас от мира, за грубородного командира, за дурака Николая? Мы уничтожили проволоку вокруг казарм за Воскресенским кладбищем. И теперь я по вечерам хожу в театры. В оперном слушал «Демона» и «Дубровского». У меня есть пьеса «Ошибка смерти», хочешь, почитаю?
Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг, на рынок.
И войско песен поведу
С прибоем рынка в поединок!
За мною взвод, и по лону вод
Идут серые люди — смелы в простуде.
Это кто вырастил серого
мамонта грудью,
И вётел далеких шумели стволы.
Это смерть и дружина идет
на полюдье,
И за нею хлынули валы…
Слушай.
Смерть, пронзительно
гикнув,
Гонит тройку холодных коней.
И ремнями ударив, торопит
И на козлы гневна, вся встает.
И заречною конницей топит,
Кто на Висле о Доне поет.
Вдруг загрохотала большая железная бочка, служившая трибуной. На нее вскочил молодой красивый солдат с усами, в фуражке с околышем, и во весь голос крикнул: «Вы знаете, кто перед вами выступает?» Воцарилось затишье. Бассалыго подтолкнул Хлебникова: «Это же парень из нашего 92 полка». После паузы солдат продолжал: «Перед вами выступает представитель партии Ленина, член Всероссийского бюро военных большевиков товарищ Каганович. Большинство из вас уже испытало тяжкую долю солдата в окопах, где военнослужащий доведен до крайней степени нечеловеческой жизни. Измученные за три года войны; обовшивевшие, голодные, разутые, плохо вооруженные, изувеченные физически и морально, болеющие за свою страдающую семью, вы должны и теперь по приказу господ капиталистов и помещиков: рябушинских, родзянко, пуришкевичей и их защитников: эсера Керенского и меньшевика Церетели идти вновь в наступление и проводить четвёртую зиму в окопах. А для кого? — Каганович продолжал: — Саратов с населением в 200 тысяч уже не та глушь, о которой говорил Фамусов, герой бессмертного творения Грибоедова „Горе от ума“. Это крупный пролетарский промышленный центр с тридцатью тысячами рабочих, с большим военным гарнизоном около 60 тысяч солдат и офицеров».
В это время стоявший в стороне от толпы член саратовского Совета молодой меньшевик, работник завода «Петроль» Илья Гольц думал: «Сплошное политическое лицемерие». Каганович продолжал разглагольствовать: «Большевики не разлагают революционную армию, они открыто зовут не к бунтам и беспорядкам, а к организованной классовой революционной борьбе — за мир, за землю, за хлеб и свободу. У вас нет другой партии, кроме партии Ленина, которая борется за передачу земли крестьянам, за немедленное окончание войны и за власть Советов. Доверяете ли вы этой партии? — закончил огненную речь Каганович. Громогласное „Доверяем“ прокатилось по двадцатитысячной массе солдат.
Бодро, воинственно закончился митинг. Люди не расходились. Пришло время размещаться по теплушкам. Лазарь Каганович вместе с женой Марией Марковной, пришедшей на митинг с работницами профсоюзов в черном платье и модной шляпке, сфотографировались перед отъездом. Попрощались. Вместе с членами Комитета военной организации Лазарь направляется в сторону вокзала. К нему подходит командир маршевой роты и говорит: «Вы арестованы. Разрешите препроводить вас в арестантский вагон». Так в арестантском вагоне покидал полюбившийся Саратов Лазарь Каганович. В теплушке, приспособленной под подвижную гауптвахту, куда сажали проштрафившихся, было досками отделено «купе» для особо важных «преступников», так называемый «деревянный мешок». Кормили плохо, хуже, чем всех солдат; кипятку и то не хватало, а сахару и подавно, свечения лампы в «купе» не было, а естественный свет попадал в вагон, особенно в «деревянный мешок», очень скудный. Так что, если бы и давали читать книги, то читать их было бы невозможно. Эшелон двигался черепашьими темпами — сказывалась железнодорожная разруха, времени было много. Арестованный большевик Лазарь Каганович лежал, мысленно обозревая события своей жизни.
Источник: rus.ruvr.ru