Тридцать лет назад в собственной квартире на Малой Грузинской улице в Москве умер один из самых значимых людей российской новейшей истории — Владимир Семенович Высоцкий. Он не любил, когда его называли по имени и отчеству, предпочитая простое и короткое — Володя.
Тридцать лет назад в собственной квартире на Малой Грузинской улице в Москве умер один из самых значимых людей российской новейшей истории — Владимир Семенович Высоцкий. Он не любил, когда его называли по имени и отчеству, предпочитая простое и короткое — Володя.
Володя Высоцкий взбудоражил сознание огромной страны и продолжает будоражить его до сих пор, за считанные годы недлинной своей жизни овладев духовным миром миллионов людей, казалось бы, прочно ограждённых от «тле¬творного влияния» забором идеологических наставлений.
Страна читала «Правду», но верила Высоцкому, слушала бархатные голоса дикторов Центрального телевидения, а слышала хриплый баритон Володи.
Он никогда не был тем, кого называли диссидентом, он не подписывал ника¬ких протестных писем, никогда не возбуждал общество воплем «Долой!» и тем более никогда не звал «к топору». Более того, по уровню отношения к своей стране он был более чем советским человеком. В анкете, распространённой кем-то в Театре на Таганке, он, не задумываясь, назвал любимой песню «Вставай, страна огромная».,
В восьмидесятом году з СССР должен был наступить коммунизм. «Партия торжественно обещает, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме!» — потрясал кулаком с трибуны съезда неистовый Хрущёв и искренне верил в это. Потом, когда Никиту Сергеевича самого наглухо отгородили от страны и той же партии пенсионным плетнем. Высоцкий ездил к нему в Петрово-Дальнее, друже¬любно расспрашивал погасшего навсегда трибуна. Тот, слепо водя тростью по газонам да лопухам, говорил что-то в оправдание о частных политических ошиб¬ках, не касаясь, впрочем, главной ошибки — веры в коммунистическую утопию.
Вместо объявленного коммунизма в Москве в 1980 году состоялись Олим¬пийские игры. Столица была вычищена стальной метлой, представляя собой полупустой праздничный барабан, гулкие звуки которого вдруг заглушила скорб¬ная весть о кончине Высоцкого. Без всякой помощи радио и телевидения, без малого газетного сообщения, исключительно на скорбно склонённых плечах, печаль мгновенно трижды облетела страну, ещё не верящую, что хриплый голос Высоцкого смолк навсегда. Сегодня уже можно утверждать, что это был самый сильный, самый вещий и самый честный голос во всей послевоенной истории Советского Союза.
Власти не хотели его слушать, а тем более слышать. Несмотря на невероят¬ную популярность Высоцкого, они делали вид, что такого поэта вообще не суще¬ствует, что песни его просто вредное баловство, этакое трёхаккордное ёрниче-ство, способное взбудоражить только выпившую горбатую улицу.
Тогда мало кто знал, что даже Брежнев любил «с устатку» послушать Высоц¬кого, беззаботно похохатывая над развесёлым:
А русалка — вот дела! — честь недолго берегла И однажды, как смогла, родила. Тридцать три же мужика на желают знать сынка; Пусть считается пока сын полка…
А между тем ходили над Володей тучи тёмные да сильно грозовые. В недрах Старой площади сидели совсем не глупые злодеи, понимавшие, что гитарные «стишата». овладевшие сознанием миллионов, обнажают вселенский обм.т догола, особенно когда с «рентгеновских рёбер» звучит: Рубашки модные -В международные. Ну, а пикейные -Так те в купейные. Лежат на полочке Мешки, баллончики. У каждой сволочи Свои вагончики…
В шестьдесят девятом году положили перед «серым кардиналом» Сусловым листочек с этими стихами, заканчивающимися более чем вызывающе:
Вестимо, тесно тут, Из пор сукровица…. Вагоны с рельс сойдут И остановятся…
— Это как же так! — фальцетом кричал главный идеолог страны, когда-то исступлённым синеблузником распевавший: «Наш паровоз, вперёд лети, в ком¬муне остановка!». — В лагерь его! — стучал сухоньким кулаком по сукну.
«По свидетельству Чебрикова (бывшего председателя КГБ), — пишет Рой Медведев, — вскоре после высылки Солженицына и многих других писателей и художников Андропов получил от высших партийных инстанций указания об аресте Владимира Высоцкого. Юрий Владимирович был крайне растерян: он хоро¬шо помнил, какой отрицательный резонанс получило в 1966 году судебное дело писателей А, Синявского и Ю. Даниэля.
А Высоцкий был более известным человеком и как бард, и как артист Театра на Таганке. Андропов вызвал к себе Чебрикова (тогда своего заместителя) и долго совещался с ним, чтобы найти какой-то выход и избежать совершенно ненужной, по его мнению, репрессивной акции.
В конечном итоге им удалось переубедить Брежнева и Суслова. Думаю, что именно Суслов выступил инициатором гонений на Высоцкого». Но так мы уж устроены, что Сусловы у нас живут и неустанно трудятся во все времена.
Говорят, первый раз девятилетний Володя был в Краснодаре в 1947 году, проездом на море. Он гулял с отцом по городу, ещё влажно пахнущему руинами разбитых улиц, ходил по рынку, пронзительно кричащему голосами армянских мальчишек: «Кому холодной воды?». Город представлял тогда сплошной базар, торговавший всем, от «парабеллумов» из-под полы до немецких джутовых меш¬ков, стащенных с отступающих громоздких фур.
Летом 1965 года он снимался в Усть-Лабинске у режиссёра Эдмонда Кеосая-на в фильме «Стряпуха», в роли комбайнера Пчёлки.
Фильм был не очень, роль ходульная, к тому же озвученная совсем не Высоцким. Зато каждую субботу он пропадал в Краснодарском аэропорту, ожи¬дая самолёта на Минск, где получил роль танкиста Володи в фильме режиссёра Виктора Турова «Я родом из детства». Вот там впервые легально зазвучали его песни. Одна из них, «Холода», говорят, напета именно там, в Краснодарском аэропорту, в сидении и ожидании: В холода, в холода От насиженных мест Нас другие зовут города, Будь то Минск, будь то Брест, В холода, в холода… Неспроста, неспроста От родных тополей Нас суровые манят места, Будто там веселей -Неспроста, неспроста…
В Краснодаре стояла испепеляющая жара, а в душе было холодно. Высоц¬кий в ту пору только вступал в свою оглушающую известность, только начинал чувствовать внезапную искренность своих стихов, облачённых в гитарные пере¬звоны, уже в то время звучавшие сильнее кремлёвских.
Рассказывают, однажды после съёмок он взял гитару, уехал из Усть-Лабин-ска в колхозный клуб станицы Красногвардейской и пел там до ночи. Это был первый публичный концерт выдающегося народного барда.
Судьбой ему была уготована мученическая жизнь, как впрочем, и любому великому русскому поэту, и прожил он ее с величайшим достоинством. Время многое унесло, оставив потомкам память о человеке, перевернувшем сознание миллионов простых людей. Он умер за десять лет до развала страны, в которую верил и которую всегда любил.
В те, увы, уже далёкие 60-е и 70-е редкое лето обходилось без приезда в Краснодарский край громоздких мосфильмовских «обозов». Многие киносюжеты, причём из разных эпох, удачно вписывались в удивительную природу средней Кубани, где одинаково замечательно можно было строчить из пулемёта или медоточиво голосить про калину, что цветёт «в поле, у ручья».
Кубанские краски любому фильму придавали теплоту и прелесть, даже если фильм в конечном итоге оказывался полное, гм… «himno». Но если придуманные столичными авторами страсти кипели на колхозных нивах, тогда «Мосфильм» обязательно отправлялся в Усть-Лабинский район, где находилась лучшая для этих целей натура. Не захочешь, а запоешь; «Стеной стоит пшеница золотая по сторонам дороги полевой!». Всё так и было!
В шестьдесят третьем году партия и правительство избрали этот район полигоном для демонстрации достижений в полностью проваленном сельском хозяйстве. По велению свыше никому не ведомый крохотный Усть-Лабинск враз превратился в волшебный «маяк», на свет которого со всех концов страны cm-тались многочисленные делегации, чтобы лично пощупать кубанское «чудо». Центральные газеты были полны сказочных повествований на темы побед и успехов, а развязные и крепко пьющие московские корреспонденты густой саран¬чой летали над знойной степью, выискивая героев подлинных и мнимых.
Но по велению партии осанну усть-лабинскому «большому скачку» пели не только журналисты. Кого только в ту пору я не встречал на краснодарском ТВ, каких замечательных режиссёров, ярких артистов, маститых писателей! Однаж¬ды в сопровождении очередной дебелой супруги пожаловал сам Анатолии Софронов,
Сегодня убивать будут, не вспомнишь — кто таков, а тогда наш глав¬ный редактор Борис Яковлевич Вёрткин обычно в простоте не произносящий ни слова, вылетел как ошпаренный к воротам, где из похожего на американский катафалк лакированного «ЗИМа» выбирался с помощью секретаря крайкома партии огромный весом и пунцовый лицом один из «маршалов» советской лите¬ратуры, всесильный редактор— журнала «Огонёк» Анатолий Владимирович Софронов. Он дружески похлопал по плечу Бориса Яковлевича — оказывается, в юные годы оба «казаковали» в каком-то «синеблузном» кружке Ростова-на-Дону, поэтизировали на темы Серпа и Молота. Мэтр на ходу и коротко вспомнил былое, чем привёл бедного Вёрткина в радостное возбуждение на грани эпилеп¬тического приладка,
Софронов был не просто редактором «Огонька», он был лицом, приближённым к высшим партийным сановникам на расстояние товарищеского поцелуй, особо доверенным, многократно лауреатным, депутатствующим и председа^-тельствующим в разных международных комитетах стран Азии, Африки и даже Океании, являлся членом всяческих важных комиссий, где решались творческие и человеческие судьбы, но самое ужасное — он был высокочтимым поэтом и пло* довитым советским драматургом. За его галиматью дрались московские театры, чтобы первыми поставить на своей сцене спектакли с ключевым словом в загла¬вии — Софронов.
В числе «дерущихся» были даже такие театральные снобы, как вахтаиговцы. «Золотым софроновским ключиком» для обласканных открыва¬лось многое, но далеко не для многих. По рассказам, Софронов был мстителен, долгопамятен, как тропический удав, да и с такой же силой удушения.
Он приехал тогда в Краснодар в связи с началом съёмок в Усть-Лабинске художественного фильма по его пьесе «Стряпуха». Рядом энергично суетился молодой режиссёр Эдмонд Кеосаян. Ему, недавно перебравшемуся из Еревана Москву, очень хотелось пробиться в мосфильмовскую элиту. Но как? Одного таланта мало, нужен покровитель, тем более даровитый Кеосаян к грядущему пятидесятилетию октябрьской революции задумал нечто сказочно-эпическое под названием «Неуловимые мстители».
Для такого юбилея — беспроигрышный номер, с последующей известностью, профессиональным авторитетом, а при особой удаче — может быть, даже лауреатством, но нужен одобрительный кивок, надёжная поддержка сверху. Вот и взялся Кеосаян со всей армянской страстью за «Стряпуху», делая из очередной софроновской стряпни «козинаки на меду». Актёров пригласили самых лучших, одна бригадная кухарка, она же стряпуха, чего стоила! Молодая, с лицом и фигурой фотомодели Светлана Светличная… На роли трактористов, комбайнеров и прочих колхозных персонажей набрали первоэкранных по тем временам актёров, одних народных.
Я сознательно не называю в этой череде Владимира Высоцкого, поскольку, увы, друзья, его тогда мало кто знал, и тот пяток эпизодических ролей на две-три фразы никто и не приметил. Да и попал он в то кино почти случайно.
Близким другом Высоцкого с юных лет был Левон Кочарян, приятель Кеосаяна. Он и уговорил взять Володю в «Стряпуху» на роль тракториста Андрея Пчёлки. Собственно, это была его первая более-менее заметная роль, сыграть которую, между прочим, и Высоцкого пришлось Кочаряну немало уговаривать.
Тому откровенно не нравилась лобовая драматургия, кисельные страсти, прими¬тивный юмор, да и диктат режиссёра. Осмотрев артиста, Кеосаян вдруг предло¬жил ему перекрасить волосы, потом, поглубже узнав о репутации Высоцкого и опасаясь неприятностей, вознамерился озвучить роль чужим голосом и даже петь за него и, наконец, пожелал удалить со съёмочной площадки вообще, моти¬вируя тем, что Высоцкий много пьёт, хотя, например, до Юматова или Филиппо¬ва ему было ещё далековато.
Надо сказать, что Левон Кочарян сыграл в жизни Высоцкого важную роль. В юношеские годы они жили в одном доме, в том самом, о котором Володя пел в своей первой известной песне: Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном! А где твои семнадцать бед? На Большом Каретном!
Никаких особых бед на Большом Каретном, слава Богу, не случалось, за исключением того, что в квартире Левона часто собиралась тёплая и крепко пью¬щая компания. В дружеской кочаряновской среде бывали и Тарковский, и Шук¬шин, и Кончаловский, и Артур Макаров, пасынок знаменитого кинорежиссёра Сергея Герасимова, и много других заметных персон из московской молодёжной творческой элиты.
Отцом Левона был народный артист СССР, чтец Сурен Акимович Кочарян Сейчас такой жанр вообще исчез и забыт, а тогда был популярен, Он читал т-и, сику — «Илиаду», «Одиссею», сказки «Тысяча и одна ночь». Я слушал его н«; колько раз. Это было поразительное волшебство человеческого голоса, воспроизводившего картины поэтической древности. Помню, как трезвеющие осветите¬ли на ТВ выползали из щелей, когда Сурен Кочарян начинал читать «Витязя и тигровой шкуре». Таков был отец Левона, но чаще он бывал на гастролях, слдлв на откуп сыну огромную квартиру, где и сложилась впоследствии шумная разно» ликая компания, многие из которой кончили плохо. Артура Макарова, сценариев и писателя, закололи, например, в собственной квартире старинным кинжалом из семейной коллекции. Кто? До сих пор — мрачная тайна.
Но вернёмся, однако, в Усть-Лабинск, где Высоцкому в роли весёлого меха¬низатора было откровенно скучно. Ведь к тому времени уже написаны «Штраф¬ные батальоны», «Братские могилы», «Нейтральная полоса». Отдушиной вдруг стали робкие приглашения в небольшие сельские клубы, где Володя охотно пел Это были первые его выступления на незнакомой публике, и проходили они в оглушающей тишине. Уж больно непривычные слова звучали для водевильной киношной обстановки, резали душу до крови: Жил я с матерью и батей На Арбате — век бы так, А теперь я в медсанбате На кровати, весь в бинтах…
Много лет спустя другой человек, писатель Виктор Астафьев, вспомнит в последней своей книге распроклятые усть-лабинские госпиталя, где лежал на заскорузлом от крови матрасе израненным красноармейцем, вспомнит со всем размахом безжалостной астафьевской прозы, предмет которой отделяли от кад-рильной опереточной «Стряпухи» каких-то два десятилетия.
Каждую субботу Высоцкий уезжает «попуткой» в Краснодар, подолгу сидит на скамье, подальше от переполненного потного и орущего августовского аэровокза¬ла. Пощипывая гитару, ожидает самолёт на Минск. Никто из аэропортовской публи¬ки его не беспокоит, поскольку пока никто и не знает. Белорусский режиссёр Виктор Туров был первым, кто оценил дар поэта, заказав ему и для нового своего фильма «Война под крышами» две песни, среди которых пронзительная — «Аисты».
…Это в поле пожар мечется, Разбрелись все от бед в стороны, Певчих птиц больше нет — вороны…
А после Минска — обратно в колхозный «табор», снова бваа^рю «жужжать» Пчёлкой, да к тому же чужим голосом. Не скрывал, что всё противно! С Кеосаяном отношений никаких: тот боится, что Софронову вдруг что-то не понравится, не дай Бог, осерчает, и тогда прости-прощай «Неуловимые»… Трепеща возит в Москву
Софронов смотрит с интересом, хохочет, колыхая огромны т, доволен, однако время от времени сверяет весёлость с мнением молодо руги. Та. кокетливо косясь на элегантного жгучего Кеосаяна. соглашается: — По-моему, прелестно!
Наконец, в начале осени закончились мучительные съёмки. Высоцкий сраз^ тел в Москву. Он никогда не вспоминал Кубань, ни в разговорах, ни уж тем ш в стихах. По приезде попал в больницу, запои принимали необратимый актер; а через какое-то время — несчастье, умер от рака один из самых дав-и искренних друзей — Левон Кочарян. Весёлый, хлебосольный, щедрый, он выл всеобщим любимцем. Но Высоцкий, как ни странно, ни разу не посетил А§вона в больнице, не пришёл и на похороны.
«Я хотел его запомнить живым!» — сухо отвечал на упрёки. Может, оно и дей¬ствительно так. Ведь поэты, особенно великие, живут по своим духовным схе¬мам, и наверное, не нам дано их судить!
В прошлом год в Харбине, на кинофестивале, встречался я со Светланой Светличной. От той блистательной «стряпухи», сжигавшей когда-то сердца могу¬чих мужиков, осталось немолодая худенькая женщина, отчаянно пытающаяся сохранить былое за счёт шляпок и сильной косметики. О съёмках в Усть-Лабин-Ш вспоминает с грустью:
— Актёры-мужчины того фильма все умерли, и see, увы, от одного и того же. Один Кеосаян — от сердечного приступа. Успех его «Неуловимых мстителей» стал оглушающим, а всё равно в конце концов он был вынужден вернуться в Ереван, боком ему обернулось софроновское покровительство, да и мне тоже! — добави¬ла, опустив по-прежнему загадочные глаза, И вдруг вскинулась: — Будет случай, «отрите „Стряпуху“! Много, конечно, наивного, но какая удивительная стота…
Источник: kuban.aif.ru