Работы Кирилла Серебренникова — ни что иное, как чувственная история, раскрывающая эмоции современного человека. Они объедены взглядом художника, легко переходящего от сентиментального восхищения к буддистской снисходительности, от восторженности к раздражению.
Перечисленное выше ни что иное, как грани интимности, сокровенности, которые обычно принято скрывать, или, во всяком случае, не афишировать.
Работы Кирилла Серебренникова — ни что иное, как чувственная история, раскрывающая эмоции современного человека. Они объедены взглядом художника, легко переходящего от сентиментального восхищения к буддистской снисходительности, от восторженности к раздражению.
Перечисленное выше ни что иное, как грани интимности, сокровенности, которые обычно принято скрывать, или, во всяком случае, не афишировать.
«Я слишком люблю фотографию, — говорит Кирилл, — чтобы называться фотографом. Я слишком боюсь определиться, чтобы делать это здесь. Но факт этой выставки, предложенной мне, заставит вас усомниться в искренности моего смущения. Тогда так.
Я, скорее человек, который хочет жадно владеть счастливым мигом и при этом понимает полную тщету этого намерения. У меня, как и у сотен миллионов, в руках есть камера и у меня, как у многих, она — способ запомнить себя таким и там, каким и где я больше никогда не окажусь…»
Первая часть беседы посвящена экспериментам Серебренникова с актуальными композиторами, вторая — прошлогоднему фестивалю «Территория», проходившему в Перми. Кирилл активно участвует в деятельности арт-дирекции фестиваля, посвящённого современному искусству, поэтому кому, как не ему, рассказать о том, что было на Урале. Ибо то, что будет происходить на «Территории» в Москве, вы можете легко узнать из наших материалов — в этом году «Часкор» является информационным спонсором фестиваля. Кирилл Серебренников: «Ни хера вы Джоконду не понимаете…»
Чем интересней личность фотографа, тем глубже его работы. Эта аксиома на прямую имеет отношение к фотографиям Кирилла Серебренникова.
Снимки, сделанные режиссерами — всегда один из способов предвосхитить преследующие их навязчивые образы, это своего рода «записная книжка», призванная задержать в своей памяти текущее мимо них времени, «умирающее» в каждом кадре.
(По Ролану Барту — суть снимков — это уже фиксация умершего образа, так как запечатленный в памяти фотоаппарата, он уже никогда не повторится).
Где бы ни был современный человек, камера всегда с ним. Причем, это может быть и профессиональная камера, и просто камера в iphon, раньше — любимый многими Polaroid…
История с фиксацией с помощью пленки текущего времени завораживала почти всех режиссеров, в том числе, например, Андрея Тарковского. Размышляя об изобретении братьев Люмьер, Тарковский писал –
«Впервые в истории искусства, впервые в истории культуры человек нашел способ непосредственно запечатлеть время. И одновременно — возможность сколько угодно раз воспроизвести протекание этого времени на экране, повторить его, вернуться к нему. Человек получил в свои руки матрицу реального времени. Увиденное и зафиксированное, время смогло теперь быть сохраненным в металлических коробках надолго (теоретически — бесконечно)».
Этот же его пассаж можно отнести и к фотографии. Андрей Тарковский снимал на «поляроид» и его снимки помогают нам проникнуть в образы «Ностальгии» и других поздних его лент. Тонино Гуээра вспоминал по поводу фотографий Тарковского: «Изображения — как облака из бабочек перед глазами того, кто смог постичь и почувствовать кратковременность жизни; ощущение, вызванное не болезнью, которая еще в будущем, но осознанием того, что все вокруг состоит из ускользающих взглядов, хранить которые следует при себе…»
И далее знаменитый итальянец рассказывает случай, происшедший с другим режиссером и тоже его другом — Микеланджело Антониони:
«В те времена и Антониони тоже часто пользовался „Полароидом“. Я вспоминаю, как в одной из ознакомительных поездок в Узбекистан, где мы собирались снимать фильм, который после так и не был нами сделан, он решил отдать трем пожилым мусульманам снятую для них фотографию. Старейший, бегло взглянув на снимок, вернул его со словами: „К чему останавливать время?“ Эта необычная форма отказа была для нас настолько неожиданной, что лишила дара речи, ввергнув в состояние полнейшего удивления и невозможности что-либо сказать в ответ».
В работах Кирилла можно отметить, как взгляд фотографа преображает окружающую действительность в прямом и переносном смысле слова. Трансформирует. Почти.
Например, цикл «Исчезающий город», снятый в королевстве Мустанг. Размытые контуры и очертания картинок, в которых от жизни остается только намек, говорят и о самой стране, долгое время находящейся «за занавесом» ХХ века, и состоянии фотографа, пытающегося зафиксировать и увидеть то, чего вроде бы и нет…
Это не ностальгический взгляд саркастического и уставшего Тарковского, перед нами неровность дыхания вполне молодого человека.
Получивший известность своими острыми спектаклями и фильмами, в данном проекте Кирилл Серебренников показывает тот самый «мусор» (по Ахматовой), из которого растут образы его кинофильмов. Это не туманные пейзажи Тарковского, а постепенно исчезающие в небытии персонажи грандиозного спектакля, развивающегося одновременно на улицах Японии, Исландии, Тибета, Берлина, российской глубинки.
Иногда по снимку невозможно определить, где он сделан — в Перми или в Берлинском сквоте. Мир оказывается куда более герметичным, чем кажется в юности. Автора волнует действие, разворачивающееся вокруг него: психология личности и ее взаимоотношение с пространством.
В этих снимках можно найти переклички с такими классиками мировой фотографии, как Нан Голдин или Вольфган Тильманс — внимание к деталям и понимание того, что только через эти детали и незначащие бытовые сцены можно выстроить собственный мир.
В снимках Кирилла Серебренникова нет эпатажности, что отличает его же сценические работы. Скорее это — рефлексия по отношению к себе и окружающим.
Название выставки «Обозначение тела» отображает видимое — в каждой из фотографий присутствует человек, его энергетика, его жест, мысль, действие.
Причем это относится и к тем снимкам, на которых никто не изображен: смятая постель, еще только кем-то оставленная, случайное граффити, чужие предметы, брошенная на стену дома тень.
Особая история — это портреты. Мне близок саркастичный взгляд, который нет-нет, да и прорывается сквозь понятную комплиментарность, когда речь заходит о знакомых. Например, образ Вивьен Вествуд на его фотографии является логичным продолжением ее же собственной несдержанной одежды, берущей начало на рынке Портабелло.
Синдром Эллочки Людоедки, уже уставшей бороться с Вандербильдихой; то есть, про сугубо маленького человека, с которым Братков так любит сливаться, порой, до полной ведь неразличимости. Разумеется, похотливые картинки (даже и слегка облагороженные искусствоведческой терминологией) правильно настраивают на разговор о желании, которое, как мы это с возрастом понимаем, бывает не только сексуальным. Главное чтобы оно просто было; кажется, депрессия это и есть полное отсутствие каких бы то ни было желаний: «ну похоти хотя бы чего-нибудь», просит мужчина свою женщину, когда хочет наладить её настроение. Игра с искусством
Прихотливые кружева переходят в рыжие всклокоченные волосы и сеть морщин, а золото вина в стеклянном фужере рифмуется с украшениями и золотой коронкой во рту…
Правда, мне бы, пожалуй, хотелось еще большей «развязности» в таких снимках.
Я не могу согласиться с распространенной среди ряда отечественных критиков позицией, что в фотографии главное техника — некое мифическое механическое мастерство «выстраивания кадра», которое недоступно никому кроме профессионалов.
Все же ценят фотографию не за «технику». Но и не за случайно зафиксированный курьезный кадр, и не за скрупулезную летопись текущих событий…
Только личность фотографа способна увлечь и повести за собой зрителя: последовательное выражение себя с помощью фиксации окружающего пространства.
Твой взгляд, твой свет, твой ракурс, твой акцент…
Таким «увлекающими» зрителя фотографами были и гений военного репортажа Роберт Капа, и виртуоз света Мапплторп, и эротический сюрреалист Пьер Молинье, и великий романтик Герберт Лист, загадочный в своих работах Картье-Брессон, создатель лучших фэшн иторий Хельмут Ньютон…
Размышления о теле, его наполненности и расположении в пространстве, о языке тела, о взаимоотношениях тела и власти являются одной из важных тем для таких философов как Бахтин, Сартр, Ролан Барт, Мишель Фуко.
В работе «Фрагменты речи влюбленного» философ Ролан Барт, писал о сложных ассоциациях, связанных с рассматриванием любимого тела:
«Я хладнокровно разглядывал все лицо, все тело другого: ресницы, ноготь на пальце ноги, тонкие брови и губы, эмаль глаз, какую-то родинку, характерно вытянутые пальцы с сигаретой; я был заворожен — завороженность, в общем-то, не более чем крайняя отстраненность — этой раскрашенной, застекленной, словно фаянсовой статуэткой, в которой мог прочесть, ничего не понимая, причину своего желания».
Работы Кирилла Серебренникова отличает метафизическая наполненность — те самые вторые и третьи ассоциативные планы, которые возникают по мере рассматривания фотографий.
Любопытно, что одной из первых его постановок был спектакль по пьесе английского драматурга Марка Равенхилла «Откровенные палароидные снимки», посвященный людям, далеким от буржуазности — проституткам, гомосексуалистам, опустившимся личностям.
Их жизнь, запечатленная на выцветшую «полароидную» бумагу, была совсем отлична от творческих исканий Тарковского, использовавшего «полароид» для ностальгии по буржуазному советскому детству.
В своих фотографиях Серебренников воздержался от того, чтобы снимать то, что так хорошо описал Равенхилл. Как фотограф он оказался более сентиментальным и нежным, нежели как режиссёр.
Источник: chaskor.ru