Латиноамериканским оркестрам (а нынешняя программа Фестиваля смотрит за Атлантический океан) большой кредит доверия достался после гастролей Молодёжного оркестра Венесуэлы, во главе с Густавом Дудамелем.
Отчего латиноамериканский крен нынешнего Фестиваля Оркестров мира ждали с особенным интересом: редкий оркестр без особенной причины и помощи со стороны способен пересечь Атлантику.
Латиноамериканским оркестрам (а нынешняя программа Фестиваля смотрит за Атлантический океан) большой кредит доверия достался после гастролей Молодёжного оркестра Венесуэлы, во главе с Густавом Дудамелем.
Отчего латиноамериканский крен нынешнего Фестиваля Оркестров мира ждали с особенным интересом: редкий оркестр без особенной причины и помощи со стороны способен пересечь Атлантику.
Но — вот, случилось. Кубинский национальный, открывший латиноамериканскую программу, посвятил первое выступление кубинской музыке ХХ века, а на второй исполнили Чайковского и Римского-Корсакова (да, плюс де Фалья).
Точно так же поступили и колумбийцы: первая фестивальная программа состояла из опусов ХХ века, сочинённых в Латинской Америке.
Птицы
И, что характерно, особенно знойных, южных мелодий, танго и гаванских гитар с кастаньетами не случилось, программа вышла взвешенной и умеренно модернистской — то есть, с одной стороны, доступной и внятной, но с другой — за исключением, разве что последней «Каламари» Алехандро Тобаро, напомнившей танцевальный марафон.
Чужая музыка — странное, редкостное удовольствие (раритетное хотя бы и в том, что других шансов вживую, то есть, осознанно, услышать эту музыку больше не будет), позволяющее проанализировать сходства и различия музыкального (но и не только) менталитета.
Читая недавно мемуары Габриеля Гарсиа Маркса «Жить, чтобы рассказывать о жизни», посвящённых «крови и почве» середины минувшего века, неоднократно ловил себя на ощущении близости, если не сказать родственности русского и колумбийского (мексиканского, аргентинского, и шире — латиноамериканского) менталитетов.
Пусть люди сами решают, что им интересно, что нет, на кого ходить, а от кого воздерживаться. Лучше опыта советчика нет. Опыт же накапливается каждым самостоятельно. Другое дело наводки для тех, кто вообще пока в музыке «новичок». Есть же YouТube, цепная система «прокапываний» в котором очень хороша и невероятно азартна. Наберите, допустим, Рейнальдо Ан и Филипп Жарусски — набредете на цепочку стильного и сильного вокала Набирайте как можно чаще дуэты и трио моцартовских опер. А когда надоест, кликните Густаво Дудамеля и Симфонический юношеский оркестр Венесуэлы. Без БЗК
Когда всё, что применимо к понятию «русский», с нашей неформальностью и неформатностью, хтонью и непонятной, никому не нужной широтой (и немедленно сузил!), противостоящей логике цивилизационных протоков и агрессивной власти, вынуждающей народ к какой-то автономной жизни, вполне применимо к тем людям и тем историческим процессам (с гумусом и кровавой судорогой, бедностью и нищетой без берегов), которые столь смачно описывает Маркес.
Модернистская музыка вполне ожидаема от коллектива из страны, одной из важнейших составляющих импорта которой является «магический реализм», совмещающий мифопоэтические арабески и ориентально-орнаментальную вычуру с относительной, но, тем не менее, всё-таки, «правдой жизни».
Тем более, с таким дирижёром, который каждый раз, не вставал за дирижёрский пульт, но запрыгивал на него с жестом, каким ковёрные отрабатывают номер: Алле-хоп!
Программка сообщила о его тяжелом театрально-оперном прошлом (вот откуда гуттаперчевый артистизм), а так же записи всех симфоний Малера, что как-то сложно совмещается с тем, как в финале концерта Энрике Димекке, распотрошив преподнесённый длинноногими девицами букет (от устроителей) начал кидать розы своим подопечным — сначала прицельно, выделяя то арфу, то контрабас, а затем и вовсе кидая цветы через голову, точно это букет невесты.
Танго в этот вечер не звучало, зато крайне задействованной оказалась арфа, хрустальные позвонки которой скрепляли буквально все исполненные в этот вечер номера.
Особенно эффектным оказалось вступление в «Концертные вариации» (1953) Альберто Хинастера, состоящее из диалога арфы и тягучей, виолончели.
Опус этот, похожий по строению на Вторую симфонию Прокофьева, состоит из темы, как раз и заявленной перекличкой виолончели и арфы, а затем прогнанной на разные лады через короткие, как новеллы Борхеса, но чрезвычайно насыщенные одиннадцать вариаций — чтобы закончиться уже разговором арфы и контрабаса.
Илья Овчинников написал в буклете, что композитор отказался от прямого использования народных мелодий, стремясь, в первую очередь, выразить сам дух аргентинского народа, поэтому, если сверяться с «Вариациями», аргентинцы меланхоличны и созерцательны, крайне мнительны и подвержены сильным и практически непредсказуемым взрывам эмоций едва ли не на пустом месте.
И симфоническая поэма «Просьба» Адольфо Мехиа Наварро (1941) и «Колумбийская земля» Хосе Розо Контрераса (1930) начинаются с медленно плавающего рассветного, в импрессионистическом ключе, света, чтобы затем, мутировать ближе к финалу в открытый звук чуть ли не государственного гимна (впрочем, Розо Контрерас и есть автор музыки гимна департамента Норте-де-Сантандлер и города Манисалеса).
Второе отделение открыла «Чакона памяти Чавеса (1999) гуттаперчевого дирижёра Энрике Димекке, написанная на мотивы Чаконы с вариациями Соль мажор Генделя и, следует сказать, весьма грамотно написанная.
В отличие от подобного сочинения Бриттена, путешествующего по оркестру на фоне Перселла, придавленного модернистским дискурсом и Щедрина, обрамляющего расщепленные в пыль ему напрочь чужеродные чудесные мелодии Бизе полным боекомплектом трещалок и пищалок из коллекции Марка Пекарского, Димекке разобрал и вновь собрал Генделя практически без этнографизма.
Почти без региональной красочки, хотя и задействовал в качестве дополнительного выразительного средства мерно постукивающие (но крайне тактично, осторожно, крайне уместно) кастаньеты справа и что-то типа маракас слева.
Важнее было в этом сочинении преодоления изначальной сухости, которая вскоре испарилась, свингуя и заваривая внутри классического Генделя какую-то свою особенную, но, тем не менее, вполне мейнстримную жизнь.
Понятно, что нам играли в этот вечер козыри местного репертуара, причём, так их и играли — как свою родную классику, с отскакиванием звуков от зубов с отполированными до блеска сольными партиями.
Особенно хорошо это видно было в «Маргаритеньи» (1954) Иносенте Карреньо, сквозь стальные прутья которой начал беззастенчиво проступать, ну, скажем, начальный Стравинский.
И это же тоже урок — совсем как в романистике, латиноамериканцы лавировали, лавировали, да и вылавировали, минуя несамостоятельность, легкомыслие «музыкального материала» и жанровую второсортицу на какие-то собственные, оригинальные параллельности да перпендикулярности.
Просьба, переходящая в вопрошание. Малер
Отторино Респиги для своих симфонических поэм выбирает каждый раз ощутимые, зримые образы (пинии, фонтаны, птицы), а затем создаёт объёмное описание «ситуации» с обязательным внешним узорчатым [выпуклым рисунком] — нечто среднее между литературой, мультиками и тотальной инсталляцией.
Инвайроменту важно захватить, заполнить собой, кубатуру используемого пространства, создать ощущение объёма — вот как у Респиги, модернизму с человеческим лицом которого важны фактурные тени, эхо. Чем, собственно, Оркестр Боготы и занимался в первом отделении второго московского выступления.
Большой зал выглядит блестяще, и звук в нем просто феноменальный. Это отметили все! Я помню этот звук с детства. В Большом зале музыканты могут по-настоящему понять, чего ожидал Чайковский от звука piano. Слышно все: каждый оттенок любого инструмента! За двадцать два года я играл на многих сценах мира и могу с уверенностью сказать, что Большой зал Московской консерватории — уникальный зал. Это один из самых главных музыкальных и духовных символов России. Играть в этом зале — огромная ответственность. Мои чувства трудно выразить словами — легче музыкой. Евгений Изотов: «В Большом зале Московской консерватории музыканты могут по-настоящему понять, чего ожидал Чайковский от звука piano»
«Птиц» Респиги сыграли сдержанно, экономя силы для Малера, и о, чудо, между частями не хлопали — достаточно было одного решительного дирижёрского жеста, которого и хватило до самого конца концерта.
Так как намедни духовые слегка фальшивили, то начала второго отделения я ждал как спортивный болельщик — сорвут ли духовики или не сорвут соло, с которого, собственно, Пятая и начинается.
Не сорвали, отыграли как положено, спрятавшись, после первого-второго проблеска, в предгрозовых облаках, раскаты которого амортизировали ворвавшийся в прикрытое окно ветер: бьются рамы, стекло бьётся о стекло, ваза с цветами упала, разумеется, бумаги разлетелись по полутёмной комнате.
Видимо, это загородный домик, вокруг — большой участок, большие деревья, которые волнуются, шумят и трепещут кронами всю вторую серию и даже часть третьей, которую обычно проскакивают (и слушатели и исполнители) в невольном ожидании внутреннего озера Аджиетто, обжигающего так, точно тебя отхлестали по щекам неразмороженной тушкой сырой рыбы.
Собственно, Пятая как бы для этого трепетного соляного водоёма, созданного словно бы немного другим композитором (всё Аджиетто, в отличие от привычной Малеру россыпи разноцветных фрагментов, снято одним сплошным, нарративно связанным куском), и написана — при том, что оно ведь очевидно выпадает не только из общего строя Пятой, но и всего прочего творчества Малера, так важно для нас сочетающего еврейскую неровность, нервность, славянскую слезливость, чувственность и немецкой пропасти рассудочную пропасть.
Трактовка Колумбийского оркестра и дирижёра Энрике Димекке, между прочим, получившего награду от Малеровского общества за исполнение всех симфоний композитора, была аккуратной, и я бы сказал, уместной.
Она оказалась адекватной и времени, и месту. Она не звала в горные выси, не содрогалась в конвульсиях, пытаясь прорваться сквозь переменную облачность (хотя и порхала, очевидно, на уровне птичьего полёта — см. Респиги), не обрушивалась каскадами незачищенных [незащищённых] эмоций, но дотошно и крайне осознанно распутывала клубки внутренних хитросплетений.
Из-за чего, скажем, особенно удалась именно разнообразная (ну, в которой вообще много всего-всего разнородного понапихано) третья часть, вышедшая особенно выразительной отсветом ещё несыгранной четвёртой…
Источник: chaskor.ru