Едем на редакционной машине по сельской дороге в Рамонском районе, недалеко от деревни Ольховатка. Кругом бесконечные поля, посадки, поля. Ехавший впереди серый от пыли джип круто сворачивает налево. Асфальт кончается. Останавливаемся рядом с перепаханным черным полем. Из старенькой иномарки выходят парни в камуфляже. Открывают багажник, где рядом с остатками походного обеда — куском черствого серого хлеба, пары банок из-под кильки в томате — лежат металлоискатели, щупы и лопаты. Справа в поле стоит одинокий трактор с плугом. Рядом курит мужичок. Завидев парней, приветливо машет рукой.
Едем на редакционной машине по сельской дороге в Рамонском районе, недалеко от деревни Ольховатка. Кругом бесконечные поля, посадки, поля. Ехавший впереди серый от пыли джип круто сворачивает налево. Асфальт кончается. Останавливаемся рядом с перепаханным черным полем. Из старенькой иномарки выходят парни в камуфляже. Открывают багажник, где рядом с остатками походного обеда — куском черствого серого хлеба, пары банок из-под кильки в томате — лежат металлоискатели, щупы и лопаты. Справа в поле стоит одинокий трактор с плугом. Рядом курит мужичок. Завидев парней, приветливо машет рукой.
Едем на редакционной машине по сельской дороге в Рамонском районе, недалеко от деревни Ольхо
— Это местный агроном, — объясняет нам Дмитрий Савельев. — Нас тут все знают. Примелькались. Местные с нами общаются. Вначале им было интересно, что мы тут копаем, подходили, расспрашивали и рассказывали свои байки. У каждой деревни — свои военные тайны. Говорят, там — танки зарыты, а там — настоящий генерал Лизюков лежит, мол, в Воронеже у памятника Славы не того захоронили… Фермеры тоже хорошо относятся. Мы им не мешаем. На засеянных полях не работаем. И обязательно закапываем за собой ямы. Был тут случай, о нем даже местная газета писала: кто-то из поисковиков раскопал глубокую яму и бросил. Трактор в ней застрял, колесо сломал. Пришлось срочно технику из города вызывать, чтобы его вытащить. Мы так не делаем, иначе на поля больше не пустят.
Первая гильза
— Помню, когда мне было 10 лет, на озере рядом с дачей нашел гильзу от авиационного пулемета, — рассказывает Дмитрий Савельев, поисковик с 15‑летним стажем. — Меня это невероятно впечатлило. Когда старше стал, мозги включил, начал ковыряться уже серьезно. Каску найти было просто счастье, а штык от «мосинки» — вообще молчу. Кстати, ту первую гильзу до сих пор храню, она уже ржавая. У каждого — свой путь в поисковики, своя «первая гильза».
— Мне всегда была интересна история Второй мировой войны, — рассказывает товарищ Дмитрия Артем Нетцев. — Мой дед Василий Иванович вернулся с фронта с орденами. Помню, как мальчишкой восхищался его наградами. Любил слушать его рассказы о том, как он, будучи минометчиком, сбивал самолеты. Конечно, дедушки у многих воевали, но не все становятся поисковиками. Просто я родом из Острогожска. Почти весь юг Воронежской области был оккупирован фашистскими войсками. Каждый об этом слышал, но я еще и видел следы войны. Все леса под Острогожском изрыты окопами и траншеями. Мальчишками мы в них лазили, играли, не зная, что это за ямы. Спрашивали у родителей, они нам объясняли — задолго до того, как нам рассказали про войну в школе.
Перед выходом на поле поисковики достают из кармана все металлические предметы и сотовые. Артем водит влево и вправо металлоискателем, следом идет Дмитрий с щупом. Чем крупнее и ближе металл, тем громче пищит металлоискатель, его звук похож на очень громкий, в сто раз усиленный писк комара. Довольно противный, раздражающий звук. Артем говорит, что уже привык, но после дня работы в ушах еще долго пищит. По силе писка поисковики понимают, как глубоко в земле лежит металлический предмет и насколько он крупный. Если металлоискатель что-то учуял, в ход идет щуп — длинный тонкий металлический прут с ручкой на конце. Если в земле что-то есть, щуп упирается в предмет с характерным звуком. Опытные поисковики могут определить, что там, даже не раскапывая — металлические обломки это, дерево или кости.
На ребятах армейские ботинки. В обычной обуви идти невероятно сложно. Земля растрескавшаяся, цепляешься за корневища и сухие стебли. Война гораздо ближе, чем думалось раньше. Даже копать не надо — она на поверхности. Как сор, повсюду валяются куски брони, фрагменты касок, кожа от армейских сапог, ржавый диск от пулемета Дегтярева, стрелянные гильзы.
— Видите, горлышко у гильзы загнуто, значит, стрелял пулемет. Если не искорежено, то палили из карабина, — объясняет Артем. Для поисковиков это — обычный хлам, который они называют жбонью. На него внимания не обращают, самое желанное — найти хабар, что-то стоящее.
Черные и белые копатели
Сейчас поисковое движение переживает настоящий бум. В поля с лопатами и металлоискателями ринулись сотни воронежцев. Очень много людей хотят заниматься поисковой деятельностью, не раз говорил «Коммунару» руководитель поискового объединения «Дон» Михаил Сегодин. «Дон» даже открыл дополнительное волонтерское отделение, куда уже записалось 340 человек.
А в конце 80‑х годов прошлого века, когда поисковое движение только зародилось, этим занимались единицы. Средства на раскопки и даже на гробы искали у спонсоров, скидывались сами. Действовали кто во что горазд.
Правила и методика проведения поисковых операций появились только в 1993 году, когда был принят закон о поисковых организациях. Согласно этому документу, проведение поисковой работы в местах, где велись военные действия, а также вскрытие воинских захоронений в порядке самостоятельной инициативы запрещается. В последнее время официальные организации стали получать хоть какую-то бюджетную помощь. Например, самый известный воронежский поисковый отряд «Дон», в котором состоит больше двухсот человек, в прошлом году получил около 200 тысяч рублей на топливо и еду из областного бюджета.
По сути, заниматься поиском в регионе официально уполномочен только «Дон», но есть и так называемые черные копатели. По некоторым оценкам, их число в Воронежской области превышает полсотни человек. Они копают на свой страх и риск. Все оборудование, бензин приобретают за собственные деньги. Проводят в полях свои отпуска и выходные. Зачем им это нужно?
— Солдаты бились, умирали за нас, и мы хотим, чтобы их души обрели покой. Это наш долг, — говорит Артем. — Вы, получается, черные копатели? — уточняем мы у ребят. — Мы сейчас практически вступили в поисковую организацию, чтобы свою деятельность легализовать. У нас были проблемы с полицией. Но если соблюдать все правила, некогда будет искать солдат. Черных копателей считают мародерами, безбожниками, которые разбрасывают кости, ища золотые коронки. Мнение это ошибочно, я знаю людей, которые копают неофициально, и никто из них не мародер, многие — обеспеченные, с семьями, и все относятся с уважением к останкам воинов.
Однако закон считает их преступниками, как ни крути. «Эти черные копатели, которые не входят в официальные отряды, должны сидеть. Это незаконно, то, что они делают. Есть процедуры, и их нужно соблюдать», — прокомментировал «Коммунару» Андрей Таранов, заместитель начальника управления Минобороны РФ по увековечиванию памяти погибших при защите Отечества.
— По телевизору твердят, что всех чтят, что никто не забыт и ничто не забыто, а по факту… — говорит Артем. — В местах, где мы копаем, не одна и не две вахты памяти стояло. При этом за прошлый год мы более 50 человек подняли. У официальных поисковиков план: они работают на каком-то месте, допустим, неделю, и идут дальше. А мы, пока всех не достанем, с места не двигаемся.
Не поля, а кладбища
— Только под Ольховаткой в земле лежат тысячи и тысячи солдат. Молодых парнишек, которые не умели воевать. То, что в книжках пишут про войну, не всегда правда. Упущены или замолчаны многие моменты, фатальные ошибки нашего командования. Никто не любит говорить, что людей бросали тысячами на пулемет, как мясо. А мы это видим, когда копаем. Слышали песню «Бойцы лежат по трое на квадратный метр»? Мы по пять красноармейцев с одного метра поднимали, — рассказывают поисковики.
Мы проходим метров сто вглубь поля и натыкаемся на чужой раскоп. Рядом с засыпанной ямой валяется советская каска — рыжая от ржавчины, обломанная по краям. На ней хорошо видна дыра от осколка.
— Нечасто бывает, чтобы наш боец в каске лежал. Однажды, помню, мы нашли достаточно редкую, халкинголку. Образца 1934 года. Проектировалась она для того, чтобы отражать удар шашкой по голове. Пуля отбила козырек каски и попала в голову. В том окопе лежало несколько бойцов. Никаких наград, оружия с ними не было. Им по 19-20 лет, какие награды? Не успели они повоевать. На руке у второго бойца часы, они замерли в двадцать минут одиннадцатого, — говорит Артем и внезапно добавляет: — Места тут красивые.
Повисает молчание. Стоя в бескрайнем поле, в тишине, которую нарушает только противный писк металлоискателя, вдруг живо представляешь себе, как в этой красоте под грохот боя бежал на пулемет молодой паренек в каске, которая защищает от сабли, а вот против пуль бессильна, как он падает, подкошенный, а за ним — еще один и еще…Похоже, поисковики ощущают то же самое.
— Волнами находит — сидишь, вглядываешься в даль, начинаешь представлять, что здесь происходило, странное чувство посещает, — нарушает молчание Дмитрий. — Иногда снятся солдаты, бывает, просыпаешься в холодном поту. И бой, и раскопки снятся. Это психологически тяжело, поэтому мы стараемся не вникать в каждую судьбу. Дмитрий наклоняется и поднимает с земли что-то, похожее на деревянные щепки.
— Это человеческие кости, — говорит он. — Сельхозтехника перемалывает все в труху.
Сразу после войны поля-кладбища перепахали и засеяли. Нужно было кормить живых. Теперь над солдатами — огороды. Поля. Новостройки.
— В Северном районе Воронежа 10 тысяч наших солдат лежит. Там, где сейчас храм стоит, сибирский полк погиб. Еще в середине 90‑х там окопы были видны.
Смертный медальон
Искать солдат непросто. Да, теперь у поисковиков есть мощные металлоискатели, зато у погибших зачастую нет при себе ничего металлического.
— Если каска у бойца была, ее можно прибором зацепить. Оружия с солдатами нет, как правило, его после боя собирали трофейные команды. Местное население тоже бойцов обирало. Хорошо, если у одного из десяти солдат на ногах — обувь. Рассказывают, что в военные годы в Лебяжьем детишек засылали с топориком в поля. Они у бойцов ножки топориком тюк-тюк. Домой принесут — у печки поставят, чтобы оттаяли, сапоги забирают, а ножки выкидывают. Часто бывает: бойца поднимаем, а у него ног по колено нет. Найти ботинки — невероятное везение.
— Советских солдат мы находим десятки, сотни, а вот немцев мало, — продолжает Артем. — За прошлое лето откопали 50 наших и только двух немцев. Немцы своих не бросали. Опознать их проще, так как у каждого был алюминиевый жетон, который в случае смерти разламывали на две части: одну отправляли в штаб — и похоронка пошла к родным, а вторая часть оставалась у бойца. Дмитрий достает из-под рубашки алюминиевый медальон — новодел. Точно такие же были у немецких солдат. На жетоне выбивались имя и фамилия, год рождения, номер дивизии, группа крови. У Дмитрия вместо дивизии — номер военного билета.
Советский жетон в годы Великой Отечественной представлял собой металлическую капсулу со спрятанной внутри бумажкой, заполнение которой оставалось на совести самих военнослужащих.
— У меня прадед без вести пропал на Курской дуге, заживо в танке сгорел, по официальной версии, — говорит Дмитрий. — Но найти его малореально. Большинство бойцов не заполняли жетоны — это считалось плохой приметой. Бумажку выбрасывали через левое плечо, а в капсуле хранили какие-то ценные мелкие вещи — табак, иголки. Вообще у солдат было много оберегов — крестики, иконки, ладанки, всевозможные талисманы вплоть до подков, монетки. Было поверье: если взять в долг, то не умрешь, пока долг не отдаешь. Вот они и брали в долг мелочь. На войне она не нужна, за нее ничего не купишь. Чаще опознать бойца помогают личные вещи, которые подписывали, чтобы не потерять. Котелки, ложки, бритвы, ножи, иногда подсумки.
— Были такие случаи, находишь солдата, медальона при нем нет, но есть подписанный котелок, — говорят поисковики. — Пробиваешь фамилию по архивам и видишь, что он числится похороненным в братской могиле. А на деле он лежит, забытый, под ногами.
Он обещал вернуться
Первого января 2012 года у поисковиков был большой праздник — они нашли бойца с заполненным жетоном. Ребята показывают пожелтевшую бумажку. На ней отлично сохранилась печать типографского бланка, но вместо личных данных солдата — едва различимые бледно-синие кляксы.
— Мы отсканировали бланк, обработали на компьютере. Прочитали: «1922 год рождения, звание — красноармеец, окончание фамилии –… цев и отчество Л… ич». Загрузили сайт ОБД, где содержатся данные о пропавших без вести воинах. Пришлось проверить сотни имен. Сайт ОБД, куда заходили поисковики, — обобщенный банк данных под названием «Мемориал», созданный в 2007 году и объединивший разрозненные архивы о Второй мировой войне.
— Людей с такими отчествами, фамилиями в базе данных — море. Стали искать по времени и месту выбытия. В общем, помучились, чтобы выяснить, что найденный боец — Померанцев Геннадий Леонтьевич родом из Горьковской области. Без вести пропал летом 1943‑го.
— Решили искать родственников. А как это сделать? Все-таки 70 лет прошло. Дали объявление в социальной сети, написали на сайт местной администрации, обратились за помощью на сайт «Солдат. ру», который специализируется на поиске родственников погибших солдат. Вскоре на наше объявление в Интернете откликнулась девушка, которая рассказала, что у ее бабушки был брат — Геннадий Леонтьевич Померанцев. Параллельно на нее же вышел «Солдат. ру». Оказалось, что еще жива сестра нашего солдата, Серафима Леонтьевна. На фронт она провожала его 15‑летней девочкой. У нее было три брата, и ни один не пришел с войны. «Бабушка рассказывала, что он очень хотел вернуться домой, обещал, что обязательно вернется», — сообщила поисковикам двоюродная внучка Геннадия Померанцева Ирина. Ребята показывают нам фотографию, присланную родственниками солдата. С нее на нас задумчиво смотрит румяный, безусый, не по годам серьезный паренек.
— Он был в трофейных немецких ботинках, — рассказывают поисковики. — При нем нашли штык, зеркало, опасную бритву, перочинный нож, венгерский смертный медальон и женскую пудреницу, венгерский котелок и ложку. Лежал глубоко, в глине, мы тогда грязнющие вернулись. Погиб он, видимо, в 1943 году, когда наши брали село Коротояк.
Родственники захотели похоронить солдата на родине, и поисковики обещались самолично отвезти прах в Нижегородскую область. Собирались еще в апреле. Но неожиданно чиновники района отказалась подписать акт эксгумации солдата Померанцева.
— Нам сказали: «А кто вам там разрешал ковыряться? А если никто не разрешал, то мы вам ничего не подпишем. Если не разрешали, значит, никто не найден. Пишите письма». Сталкиваемся с таким отношением впервые. А без этой бумаги власти родного поселка Померанцева не выделят средства на перезахоронение. Военком пошел нам на встречу, подписал со словами «это — святое дело». В конце концов необходимую бумагу удалось подписать в Коротояке. «Коммунар» связался с родными Геннадия Померанцева, которые живут в поселке Варнавино Нижегородской области.
— Мы очень удивились, когда нам написали из Воронежа, что нашли нашего родственника. Похоронка пришла во время войны, но место его захоронения не было известно, — рассказала Татьяна Куркова, невестка Серафимы Леонтьевны. — Очень приятно, что люди, которые нас не знают, никогда не видели, оказались такими неравнодушными и даже вызвались привезти прах. В нашем поселке проводились захоронения солдат, погибших в окрестностях, но чтобы издалека привозили — такого не было. Мы всей семьей ждем, когда ребята приедут.
Серафима Леонтьевна, которой на днях исполнится 85 лет, тоже ждет брата, который, пусть спустя семь десятков лет, но все же вернется домой. Как обещал.
Источник: rus.ruvr.ru