День памяти жертв Холокоста был утвержден резолюцией Генассамблеи ООН от 1 ноября 2005 года. Ежегодное поминовение жертв Холокоста призвано сохранить историческую память об уничтожении миллионов человеческих жизней в годы Второй мировой войны и осудить нацизм во всех его проявлениях, чтобы никогда более не допустить повторения трагедии геноцида.
День памяти жертв Холокоста был утвержден резолюцией Генассамблеи ООН от 1 ноября 2005 года. Ежегодное поминовение жертв Холокоста призвано сохранить историческую память об уничтожении миллионов человеческих жизней в годы Второй мировой войны и осудить нацизм во всех его проявлениях, чтобы никогда более не допустить повторения трагедии геноцида.
«День памяти Холокоста — это напоминание всем о трагедии и подвиге, важности исторической памяти, об опасности нацизма и о необходимости противостоять любым попыткам фальсификации истории», — говорится в резолюции.
Еврейское местечко Рава-Русская просыпалось до рассвета. Мужчины шли в микву и в синагогу. Женщины отправляли мальчиков в хедер, девочки помогали по хозяйству. После утренней молитвы торговцы открывали свои лавки, ремесленники брались за работу, раввин принимал посетителей.
Дурманяще пахло весной, из домов убирали квасное — приближался Песах. На 12 тысяч еврейских домов в Рава-Русской был всего лишь десяток домов украинцев — «русинов», что дали название местечку еще до заселения его Народом Книги. На подъездах к городу Жовква раскинулись еврейские предместья. Купола костелов теснились лишь за высокой городской стеной.
2003 год. Граница Украины и Польши шла по Рава-Русской, за лесом виднелись пограничные вышки. В придорожной будочке-кафетерии я ждала, когда привезут мой паспорт и деньги от продажи моего бизнеса.
Я навсегда уходила с той земли. В начале апреля дурманяще пахло весной. Я углубилась в лес, свернув от дороги, осторожно ступая между пронзительно-синих цветов, поднявшихся из теплой земли. В лесу все было изрыто траншеями, засыпанными прошлогодней листвой. Среди лесной прели и подснежников наметились камни дорожки. В зарослях, покрытых весенним пушком кустов, виднелся вертикальный камень. С трудом продравшись сквозь заросли, я с изумлением увидела обелиск советской эпохи.
«В этом лесу в 1942 году нацисты расстреляли 150 000 мирных советских граждан»
Я вышла на дорогу. Рядом с асфальтом — мощеная площадь, белые бордюры. На вертикальных мраморных плитах, подпиравших откос, имена по-французски. Ухоженные клумбы огорожены цепью. На большой стеле — золотые буквы: «У этого откоса в 1943 году нацисты расстреляли 500 французских граждан. Дар памяти Матери-Франции». Пятьсот имен, цветы и французский флаг. В придорожной кофейне спросила хозяина: что за мемориалы?
— Тут были концлагеря. Жидов («жид» — литературное украинское слово, постановление Верховной Рады Украины, 2012 г. В польском языке другого слова для обозначения евреев нет. — С. Л.). всех согнали из Равы, из Жовквы и других мест. Заставили рыть траншеи. Расстреливали, сбрасывали туда, живых жидов заставляли закапывать, а потом их же расстреливали у других траншей. Но траншей оказалось больше, чем надо, вот и стоит лес до сих пор изрытый. А французы…
Когда всех жидов расстреляли, лагеря опустели. Так стали свозить со всей Европы. Батя рассказывал — были тут и поляки, и французы, и венгры с румынами… Всех расстреляли. А памятник поставили только французам — приезжал консул, оркестр, пионеров водили. А памятник в лесу? Да, было что-то в советские времена, а теперь даже никто не знает, что там…
Мы-то, местные, помним — до войны в Раве-Русской жили одни жиды, 65 тысяч, синагоги на каждом углу. Немцы город сравняли с землей. После войны приехали украинцы, построили хаты. Теперь нас 35 тысяч, живем вот границей — другой-то работы нет…
А в Жовкве все предместья уничтожили. Жидов расстреляли, дома разграбили и снесли. Теперь там кукурузные поля — никто селиться не хочет, а город остался за старыми стенами… Ничего, пройдет поколение или два — все забудут, и застроят — будь здоров!
— А почему в лесу на памятнике не написали, что тут расстреляли 150 тысяч евреев?
— А бис его знает, кто его ставил. Какое наше дело!
Три года назад, закончив дела в Люблине, я возвращалась домой. Всего-то два часа, плюс граница! На ухоженной улице-аллее среди кудрявых деревьев виднелась пустота. На серой доске надпись: «Концлагерь Майданек». Внутри — ни одного человека. Огромное поле, бараки, труба крематория. И будочка смотрителя. Сегодня я там была одна. А раньше…
— Жидов навезли сюда столько, что в газовых камерах падать было некуда. Так и стояли мертвые. Живые их вытаскивали, на тачках везли в крематорий, освобождая место для себя. К 1945 году тут никого не осталось. Последних пару сотен немцы с собой угнали, убегая от Советов. Сейчас иногда из Израиля приезжают, а так — никого нет.
Сторож ковылял за мной, сорок злотых развязали ему язык.
Возле крематория, накрытый бетонным куполом, стоял холм из человеческого пепла. На ветру дрожали воткнутые в пепел маленькие израильские флажки. Вот из этого пепла, как птица Феникс, встало государство Израиль.
Мой папа говорил: «В конлагерь вход — через много ворот, а выход один — через трубу крематория». Всю нашу семью унесло ветром с этим дымом. Папе с братом удалось бежать. Украинская женщина спасла его, а брата убили.
Мою бабушку, двенадцатилетнюю, ее мама выбросила из поезда, который проезжал мимо Жовквы в Освенцим. Бабушку вырастил ксендз, всю семью унесло тем же ветром.
Провидец из Люблина, Магид из Перемышлян, цадик из Жовквы, машгиах из Сколева — ученые, поэты, праведники, мудрецы, мужья и жены, старики и дети… О той цивилизации, о жизни городков и местечек напоминают кучи пепла по всей Польше, траншеи в лесу да заросший кустами памятник. И пустые глазницы окон в районе Казимеж, еврейском районе Кракова, откуда до Освенцима лишь 30 километров. Поляки до сих пор там не живут, а больше жить там некому.
Я встала на рельсах на въезде в Освенцим, но под воротами пройти не смогла. Побоялась. Вернулась в ухоженную Польшу, где нарядные домики обывателей обрамляют мрачные пустые поля бывших концлагерей. Их узников унесло ветром с дымом из этих труб.
А нас унесло ветрами, подгоняющими самолеты. Всполошенная стая детей оставшихся в живых поднялась в 1991 году и перелетела море и океан. Сейчас я ее догоняла.
Машина забрала меня от придорожной кофейни в Рава-Русской, увезла через границу в Варшаву, мой самолет взлетел на Торонто. Подгоняемый ветром, он пролетел полземли. Вопреки всем привычным законам, солнце не садилось — стояло, как над Аялонской долиной, и село только тогда, когда я ступила на землю Канады.
От всех моих предков, близких и далеких, знакомых и незнакомых, на покинутой земле по ту сторону океана остались засыпанные листвой траншеи, заросший памятник в лесу, да синие глаза цветов, глядящие в небо над их глазами. Погаснет газовая горелка — вечный огонь, который никто и не зажигал, разойдется почетный караул, которого никто и не ставил. Врастут в землю и рассыплются камни памятников.
Им памятник — это мы. Наши дети, внуки, и правнуки. Мой дед говорил — я жив, пока ты помнишь меня. Пока мы помним — они живут.
Каждую пятницу перед закатом солнца я зажигаю две свечи. И миллионы домов вслед за уходящим солнцем освящаются пляшущими Шаббатними огоньками. И это — самый вечный огонь, который никогда не погаснет.
Источник: rus.ruvr.ru