В первых кадрах альманаха «Короткое замыкание» чайник с кипятком пытался заказать себе Кирилл Серебренников, Иван Вырыпаев в том совместном проекте пяти российских режиссеров попросил бутылочку воды без газа. Во время встречи с корреспондентом РБК daily МАРИНОЙ ЛАТЫШЕВОЙ режиссер отобранного в конкурс Римского кинофестиваля фильма «Танец Дели» ИВАН ВЫРЫПАЕВ пытался заказать как раз кипяточку (чем вогнал официанта в смущение), но потом все же согласился на облепиховый отвар. За отваром он и рассказал немного о своем фильме и о том, чего ждут от российского кино на фестивалях.
В первых кадрах альманаха «Короткое замыкание» чайник с кипятком пытался заказать себе Кирилл Серебренников, Иван Вырыпаев в том совместном проекте пяти российских режиссеров попросил бутылочку воды без газа. Во время встречи с корреспондентом РБК daily МАРИНОЙ ЛАТЫШЕВОЙ режиссер отобранного в конкурс Римского кинофестиваля фильма «Танец Дели» ИВАН ВЫРЫПАЕВ пытался заказать как раз кипяточку (чем вогнал официанта в смущение), но потом все же согласился на облепиховый отвар. За отваром он и рассказал немного о своем фильме и о том, чего ждут от российского кино на фестивалях.
В первых кадрах альманаха «Короткое замыкание» чайник с кипятком пытался заказать
— Почти никто фильма «Танец Дели» еще не видел, расскажите о нем немного.
— Главная героиня — танцовщица, которая придумала танец с таким названием. Но ничего восточного в фильме нет, действие все время происходит в городской больнице. Это даже не один, а семь фильмов, каждый минут по двенадцать и каждый, в общем, самостоятелен, хотя там одно место действия и одни и те же герои. Семь фильмов складываются в нечто общее. Безусловно, есть сюжет, смысл, но есть и эта структура, она сама по себе производит впечатление, должна его производить. Это еще и фильм про драматургию.
Оператор — Андрей Найденов, мы с ним вместе уже третью картину делали. И если «Кислород» и «Эйфорию» мы снимали на базе «Мосфильма», то сейчас мы там делали только сведение звука. Но я очень люблю «Мосфильм», да к нам там тоже очень хорошо относятся. Снимали мы быстро, но долго репетировали. Что касается актеров, то это, например, Игорь Гордин, один из лучших театральных актеров нашей страны, играющий у Эймунтаса Някрошюса, у Камы Гинкаса. Он много снимается, но все же в первую очередь он — театральный актер. Также Ксения Кутепова из Театра Фоменко, Каролина Грушка, одна из главных актрис в Польше, выпускница курса Олега Кудряшова, знаменитого курса ГИТИСа, Инна Сухорецкая. С кем-то я уже работал раньше, с Гординым и Кутеповой работаю впервые. Все, кто фильм уже видел, даже те, кому он не понравился, говорят, что актерская игра тут потрясающая. Это не моя заслуга, потому я так об этом и говорю.
— В титрах указан Борис Гребенщиков…
— Музыку к фильму написал наш замечательный композитор Андрей Самсонов. Но Борис Борисович нам отдал свою песню, ее еще нигде не слышали, премьера будет как раз в «Танце Дели». Эта песня на английском языке. Очень хорошая. Я у Борис Борисыча ее попросил, и он мне с удовольствием ее дал.
— Какой бюджет у «Танца Дели»?
— Чуть больше 400 тыс. долл., маленький бюджет, чему я очень рад. Я хочу снимать за маленькие деньги. Когда я узнал, что «Кислород» стоил 3 млн долл., стало дико стыдно. Наверное, можно снимать за большие деньги, но тогда уж на свои. Когда столько голодных вокруг, зачем развлекаться такими суммами?
— Кинематографист не имеет права снимать за большие деньги?
— За государственный счет может быть снято только, как мне кажется, артистическое кино, которое, очевидно, не окупится. Мы с вами, как налогоплательщики, хотим, чтобы наши дети развивались, потому и вкладываем в это. Но мы вовсе не обязаны вкладывать в то, чтобы кто-то просто зарабатывал.
— А свое кино вы артистическим не считаете?
— Считаю. Но я с государством живу как-то параллельно, всю жизнь вне его существую. И не могу сказать, что жалею об этом. Я беру деньги у государства, если оно мне дает, с радостью. Но это очень редко происходит и в очень малых масштабах.
Так вот, возвращаясь к фильму. В России нас будет представлять компания «Парадиз», релиз запланирован на конец ноября, после Римского фестиваля, это удобно. Знаю, что идут переговоры с другими фестивалями, но скажу вам без кокетства, честно — меня это не очень интересует, я фестивальное искусство не особо люблю. Понятно, что форум уровня Римского полезен фильму, очевидно, что если тебя зовет Марко Мюллер (директор Римского фестиваля, до последнего времени возглавлявший Венецианский кинофестиваль. — РБК daily), то это очень престижно. Но нас интересует, прежде всего, обычный зритель в кинотеатре. Думаю, любой режиссер, снимая кино, хочет, чтобы его смотрели люди. А сколько людей посмотрят фильм на фестивале? Я с уважением отношусь к фестивальному движению, но понимаете — там одни и те же люди, определенная публика, особого рода среда, там часто показывают кино, которое вообще никому не нужно. Эта абсолютно эстетически богемная жизнь мне не очень интересна. Я снял «Кислород», он мало заработал в прокате и имел скромную фестивальную судьбу. Но в России и СНГ его посмотрело очень много людей. Конечно, скачав его, конечно, украв. Наверное, продюсеры мои, Валера Тодоровский, Вадим Горяинов, прочтут и скажут: «Что ты такое страшное говоришь!» Но я скажу — да, мне жалко, что фильм украли. Но, с другой стороны, я рад, что такое количество людей его увидело. А что делать? Снимаем-то мы для зрителя.
— В анонсе фильма сказано, что «Танец Дели» — о принятии мира и примирении с ним. Речь о смерти?
— Вообще, это фильм о коммуникации. Просто одна из самых насущных проблем, стоящих сегодня перед нами, — проблема несовершенства мира и нашего желания мир изменить. Чтобы начались настоящие изменения в мире, они должны произойти внутри человека. А для этого человек должен принять мир таким, какой он есть. Мир ровно такой, какой он есть, и не может быть другим, так же как эта секунда, в которой мы с вами сейчас находимся. Если мы не согласны с этой секундой, то только зря тратим свою энергию. И также нам очень важно научиться принимать мысли о своей смерти. Нужно размышлять о смерти. Между тем отношение к смерти у нашей западной цивилизации — оно, мягко говоря, странное — мы не хотим ее признавать. Но ведь смерть — это единственная реальность, которая у нас есть. Единственно, что нам точно известно о себе — что мы умрем. И мы с вами никогда об этом не поспорим. Однако мы живем так, как будто смерть нас не касается. Посмотрите на рекламу продуктов, банков, покупки жилья, туризма — нам постоянно обещают бесконечно счастливую жизнь, но ведь на самом деле это все только иллюзии, потому что все это рано или поздно исчезнет. А что касается счастья, то ведь на самом деле в мире нет счастья. В смысле, оно есть, но оно находится внутри, в нашем сердце, его нет вовне. Мы держимся за постоянное, но все изменяется, и мы страдаем. Об этом ведь очень ясно рассказал миру Будда. Культура страны, человека определяется по его отношению к смерти. Тибет, Индия с уважением пытаются относиться к смерти. Да и Русь, православная вера, вся построена на взаимоотношениях со смертью, на победе над ней. Игнорируя факт смерти, не получится выстроить жизнь. Хотя то, что «Танец Дели» говорит о смерти, не значит, что он говорит о чем-то мрачном. Он не мрачный, наоборот, жизнерадостный. И разумеется, фильм не только об этом.
Думаю, он довольно европейский, наш фильм. Там поднимаются вопросы, которые сегодня стала наконец-то задавать себе европейская цивилизация, осознав, что заходит в тупик, сталкивается со множеством проблем. Проблемы с Ираном, с Ираком, с мусульманами — все они не решаемы, это надо признать. Их нельзя решить, идя тем путем, которым идет сегодня Запад. Европейская цивилизация начинает об этом думать чуть чаще и серьезнее, наверное. Потому что они уже ощущают кризис, у нас в России пока кажется, что это нас не касается. Однако эти проблемы реальны и для нас, но мы их пока не видим. У нашей страны есть единственный путь, чтобы измениться, — нам нужно открыться для полноценного контакта со всем остальным миром. Это сложный процесс, это йога. Не о гимнастике речь, естественно, а о некоем соединении разного, об интегральности. И вот фильм как раз об этом.
— Что на Западе ждут от российского кино?
— Кино рассказывает о том, чем живут и о чем думают люди в той или иной стране. В Западной Европе — пусть в это трудно поверить — человек может пойти в кино, чтобы посмотреть, что сегодня творится в Румынии, России или Уганде. И не только для того, чтобы, как у нас принято говорить, усмехнуться. Ему действительно интересно. Они надеются также, что и нам интересно, что происходит у них. Обмен фильмами — это обмен культурой. Нас зовут, чтобы познакомиться с русской культурой, нашим настроением. Мнение о том, что на международные фестивали берут только фильмы, очерняющие нашу страну, — это неправда. Равно как и то, что за интересом к русскому кино стоит некий заказ. Марко Мюллер и другие люди его уровня, которые дорожат своей карьерой, не стали бы по необъяснимой причине или по чьей-то просьбе вывозить к себе русские фильмы. Они берут их, потому что это им интересно.
У нас ведь есть что показать миру, есть своя харизма. Но просто мы так устроены, что мы сами свое не любим, а любим иностранное, и такое впечатление, что это происходит повсюду. Я сейчас работаю в Польше, и мне там постоянно рассказывают, как все в Польше плохо, зато русские фильмы хорошие, а русские актеры вообще самые лучшие. А мы так же думаем о них. Не умеем ценить свое. Я не оправдываюсь, не стоит сейчас обо мне, не самом лучшем представителе кинематографического класса. Но мои коллеги — если посмотреть на них без злобы, они же говорят интересные вещи. Иначе бы их не звали на фестивали.
— Почему же тогда почти не зовут Алексея Балабанова?
— Ну что говорить — Балабанов действительно лучший режиссер нашей страны. Но ведь и Джеймса Кэмерона тоже не зовут. Это, конечно же, говорит о том, что есть так называемые форматы «фестивального кино» и «зрительского кино». Мне больше по душе «зрительское». Но меня причисляют к «фестивальному». А Балабанов, я думаю, не скучает по фестивалям.
— Вы в основном живете в Польше. Но в связи с тем, что с апреля 2013 года должны возглавить театр «Практика», очевидно, переедете в Москву?
— Приеду сюда, буду жить здесь три года, пока длится контракт. Пока что я действительно больше нахожусь в Варшаве, там у меня дочка родилась, там постановки, контракты. Но с 1 апреля вместе с семьей приезжаю и живу здесь. Буду заниматься театром. Театр сейчас в хорошей форме, и я должен буду продолжать, поддержать и развивать этот процесс. «Практика» — один из немногих театров, если не единственный, который выходит в ноль. Другие работают в минус. Люди при этом получают копейки, там минимальные бюджеты, но спасибо, что есть и они. Мало театров именно таких, как «Практика», действительно социальных, активных. Это театр, куда нельзя купить билеты, и достижение «Практики» в том, что это не авангардный подвал для любителей богемного искусства. Туда приходят обычные и очень разные люди — бизнесмены, студенты, интеллигенция. Это действительно самый настоящий «городской театр». Мне бы хотелось вот это удержать и развить.
Источник: rbcdaily.ru