«Проклятая кровь» Байрона («Англия», Великобритания)

Штормовой ноябрьской ночью 1852 года, когда ветер стегал оконные стекла хлыстами дождя, в Лондоне, на Мэрилбоун умирала 36-летняя женщина. Ее пожилой муж был безутешен еще и оттого, что на те скудные средства, что остались от уплаты ее карточных долгов, нужно было ставить на ноги троих детей.

Штормовой ноябрьской ночью 1852 года, когда ветер стегал оконные стекла хлыстами дождя, в Лондоне, на Мэрилбоун умирала 36-летняя женщина. Ее пожилой муж был безутешен еще и оттого, что на те скудные средства, что остались от уплаты ее карточных долгов, нужно было ставить на ноги троих детей.

К тому же много лет благочестивому, бессловесному Уильяму, графу Лавлейс, пришлось жить с женщиной, пристрастившейся к опиуму и морфию. А еще до этого началось ее неодолимое пристрастие к вину до и после обеда, а иногда и вместо обеда. Мужа терзали молва о ее любовниках и скандалы в свете. Уильям с отвращением сжег в камине более ста весьма откровенных писем, полученных женой от «друзей», говоря: «А все ее отец, его проклятая кровь!»

Женщину звали Авгу́ста А́да Кинг Ба́йрон, графиня Ла́влейс. И ни один сплетник лондонской «ярмарки тщеславия», конечно, и подумать не мог, что той штормовой ночью умирала самая необычная женщина девятнадцатого столетия, которая останется в истории отнюдь не за ее предосудительное поведение.

Стыд и слава великого отца

Ада была единственной законнорожденной дочерью великого английского романтика, еще более великого английского грешника и «суперзвезды» — лорда Байрона. Скандальная слава поэта неслась по Европе, соперничая со славой его кумира — Наполеона.

Лирика Байрона, его поэмы — «Чайльд Гарольд», «Дон Жуан», «Корсар» — раскупались моментально и потом бессчетно переписывались от руки, переводились, пересказывались «своими словами». Ими зачитывались и в королевских дворцах Европы, и в русских поместьях, затерянных среди бескрайних лесов и степей. Плодились бесчисленные подражатели.

Байрона очень любил Пушкин. Помните, об Онегине: «москвич в Гарольдовом плаще»? Байрона переводили Жуковский, Лермонтов, Гнедич, Тургенев, позднее — Бальмонт, Брюсов, Блок.

Умрет великий английский романтик, кстати, так ничего и не зная о своем ошеломляющем успехе в России. Среди аристократов Европы (и им подражающих) стало модным выглядеть томно-молчаливым, циничным, разочарованным, таинственным, грешным, «нездешне» загорелым. Это неотразимо действовало не только на провинциальных девушек типа Татьяны Лариной, но и опытных светских львиц с изрядно сточившимися клыками и когтями.

Но это сейчас классик романтизма смотрит с портретов в хрестоматиях относительно безобидно (хотя и тут — прославленная «байроническая» белая блуза, безо всякого галстука, вольнодумно для того века распахнута на красивой загорелой шее). А вот при жизни…

Несчастная любовница поэта, жена премьер-министра, леди Каролина Лэм назвала поэта «mad, bad and dangerous to know» — «сумасшедшим, порочным и опасным» и даже пыталась покончить с собой, чтобы избавиться от наваждения по имени Байрон. И от позора: ходили упорные слухи о кровосмесительной любовной связи Байрона даже с собственной сводной сестрой.

В общем, из Англии поэт едва успел унести ноги в Италию, где, как известно, он писал бессмертные строки, перемежая это занятие с плаванием в реках, морях и венецианских каналах. А в свободное от литературы и заплывов время поэт возгорался пламенем любви, от которого оставались ожоги разной степени и у знатных аристократок, и зазевавшихся пейзанок, и жен пекарей, и даже у особ мужского пола…

Как все звезды, Байрон умер молодым, в свои 36 лет. Дни свои он окончил в Миссолонгах, куда прибыл сражаться за свободу Греции, а также убежать от своих внутренних «демонов». Хотя до непосредственного участия в сражениях дело не дошло: тяжелая депрессия и лихорадка убили поэта раньше. Незадолго до смерти он просил бывшую жену, баронессу Аннабеллу Вентворт, приехать к нему и привезти дочь. Но встреча эта так и не состоялась.

Аде в то время было всего девять лет. Отца она никогда не видела и ничего о нем не знала: мать скрывала от девочки, кто в действительности был ее отцом. Мятежный поэт усилиями материнской фантазии превратился в добропорядочного, безупречного, безвременно усопшего где-то за границей джентльмена, в которого Ада верила.

Дочь поэта — «чаровница цифр»

Баронесса Вентворт делала все, дабы заглушить в дочери любые проявления отцовского характера. Ей были разрешены только трезвые, дисциплинирующие ум занятия. Особенные надежды мать возлагала на математику, помня за время своего короткого брака (супруги прожили всего год), что Байрон терпеть не мог математики.

Вопреки ожиданиям, девочка страстно увлеклась миром цифр. Даже учителя математики вскоре признали, что им более нечему ее учить. В надежде найти понимание Ада даже вступила в лондонский клуб «Синий чулок», где собирались те редкие тогда женщины, что предпочитали обсуждать проблемы науки, литературы и политики, а не формы кринолинов и светские сплетни.

Членами клуба, кстати, вопреки распространенному убеждению, были не только женщины — даже назван он был так потому, что зачастивший туда ботаник и издатель Бенджамин Стиллингфлит не мог позволить себе дорогих черных чулок и приходил на собрания в домотканых, синих. Но и собрания «Синего чулка» не могли удовлетворить дочь Байрона.

В семнадцать лет, по обычаю, мать стала вывозить ее в лондонский свет. Ада была хорошенькой, не чуждалась и флирта. Однако это прекрасно сочеталось в ней со страстным изучением трудов математика Бернулли.

Однажды мать с дочерью пригласили на какой-то самый обычный светский обед, и за столом девушка случайно оказалась рядом с одним странным человеком. Внешне он был совершенно не примечателен, вот если бы только не его раздражающая манера внезапно отключаться во время светского разговора и невежливо погружаться в собственные мысли.

Кто теперь скажет, зачем изобретатель знаменитой «Аналитической машины» Чарльз Бэббидж начал рассказывать, да еще и во всех подробностях, о своем сложнейшем изобретении семнадцатилетней девчушке, оказавшейся за одним столом. Может, и вправду он пророчески увидел в ее глазах отражение недюжинного интеллекта и таланта. А может быть, просто решил наскучить ей смертельно, почти усыпить, чтобы ни они, ни кто иной из соседей по столу, и не помышлял ни о какой с ним светской болтовне.

Пока гости молча ели, математик, все больше увлекаясь, рассказывал о математических таблицах француза де Прони, о созданной им, Бэбиджем, машине, способной механически, а главное — совершенно безошибочно, оперировать 18-разрядными числами с точностью до восьмого знака после запятой и скоростью вычислений до 12 членов последовательности в минуту… и т.д, и т.п.

Озорник-изобретатель ожидал, как всегда, увидеть вокруг подернутые скукой взоры, а вместо этого напоролся на острый и внимательный взгляд… И потом вынужден был с изумлением отвечать своей юной соседке по столу на вопросы, подтверждающие невероятное: девушка прекрасно поняла математический принцип в основе его изобретения.

Тот вечер перевернул жизнь Ады. Две недели после него она умоляла мать повезти ее в лабораторию Бэббиджа, где она сможет увидеть это чудо — «Аналитическую машину». И мать сдалась, ибо в благотворное влияние математики на девиц продолжала верить свято.

Личные встречи Ады с Бэббиджем были нечасты, но они вступили в интенсивную переписку. Ада не только отлично уяснила принцип работы «машины» в заданной математической последовательности, но и набросала ее план. Сейчас это называется алгоритмом. Бэббидж был поражен… поэтичности математических теорий Ады Лавлейс. Он назвал Аду «чаровницей цифр». «Как причудливо тасуется колода!» — вздохнем и мы вслед за классиком.

Ни признания, ни счастья

Еще в 1841 году Ада писала непостижимые, пророческие вещи: «Эта машина будет способна компоновать изображения, составлять сложные музыкальные композиции и может быть использована как для практических, так и научных целей». Однако в это мало кто верил: в то время самого Бэббиджа с его «никчемным» и «бесполезным» изобретением начали высмеивать даже в научных кругах.

Это потом, полтора века спустя, корпорация «Майкрософт» поместит портрет Ады на голограмму, подтверждающую аутентичность своих программ, а в департаменте обороны США изобретенному программному языку дадут женское имя «Ada» в честь первого в мире программиста — Ады Лавлейс. Но в те годы первый в истории человечества компьютер так и не был создан — из-за отсутствия спонсорских средств.

Надежды Ады Лавлейс на необыкновенную жизнь тоже не оправдались. Брак оказался безлюбым, мать — баронесса Вентворт — продолжала контролировать в семье дочери абсолютно все. Одержимая собственными внутренними «демонами», ославленная светом, не нашла Ада истины и спасенья ни в вине, ни в опиуме.

Источник: rus.ruvr.ru

Добавить комментарий