Гость программы — Вячеслав Юрьевич Шмыров, киновед, главный редактор журнала «Кинопроцесс», генеральный продюсер Московского фестиваля отечественного кино «Московская премьера».
Ведущий — Армен Оганесян.
Видеоверсия программы:
Оганесян: Гость нашей программы — Вячеслав Юрьевич Шмыров, известный киновед, генеральный продюсер Московского фестиваля отечественного кино «Московская премьера». Спасибо, что вы пришли как раз накануне этого фестиваля.
Гость программы — Вячеслав Юрьевич Шмыров, киновед, главный редактор журнала «Кинопроцесс», генеральный продюсер Московского фестиваля отечественного кино «Московская премьера».
Ведущий — Армен Оганесян.
Видеоверсия программы:
Оганесян: Гость нашей программы — Вячеслав Юрьевич Шмыров, известный киновед, генеральный продюсер Московского фестиваля отечественного кино «Московская премьера». Спасибо, что вы пришли как раз накануне этого фестиваля.
Я посмотрел предысторию, по-моему, это уже 10-й ежегодный фестиваль отечественного кино. Я посмотрел его ретроспективу, узнал, что вы когда-то занимались фестивалем «Подмосковная премьера», и она выросла в Московскую.
Это очень интересно. Только посмотрев участников прошлого кинофестиваля, я должен сказать, что там были замечательные картины, которые, я думаю, оставили след не только в наших впечатлениях, но и в истории нашего современного кинематографа.
Шмыров: Хотелось бы.
Оганесян: Например, «Сибирь. Монамур», «Елена» и, конечно, «Жила-была одна баба», где главная героиня совершенно гениально сыграна.
Шмыров: Где Екамасова играет.
Оганесян: Это было что-то. Я считаю, что это на уровне мирового кинематографа всех времен, феноменальная актриса.
Шмыров: У меня своя маленькая фестивальная гордость. Я очень рад, что именно мы москвичам первые показали эту картину.
Оганесян: Блестящая картина, незатасканная.
Шмыров: Это не единственный фильм, который мы показали.
Оганесян: Я, наверное, что-то не учел.
Шмыров: Нет, вы все правильно говорите. Я рад, что вы так хорошо знаете афишу прошлого года.
Оганесян: А что в этом году? Я сделаю одну ремарку: в этом году фестиваль начнется в Москве 24 августа.
Шмыров: Совершенно верно. Это наши традиционные сроки. Они связаны с Днем российского кино, который всегда отмечается 27 августа, а мы всегда ищем ближайшую к нему пятницу, которая позволяет открыться красиво и с удобством для всех. А завершается фестиваль в День города. Возникает мостик между кинематографом и Москвой.
Самое главное еще и то, что это начало прокатного сезона, я бы сказал, последнее предпрокатное время. Мы имеем возможность, пока зрители не вовлеклись в большие рекламные процессы по каким-то другим названиям, которые нас меньше интересуют (наверное, даже не отечественным), показать им те фильмы, которые, на наш взгляд, сегодня недооцениваются прокатом. Скорее всего (сейчас я говорю про наш 10-летний опыт), они и не будут им достаточно оценены. А людям с хорошим вкусом, образованным, с хорошим кругозором эти фильмы следовало бы посмотреть.
Оганесян: Я думаю, это благородная миссия, учитывая море кинопродукции, которое «кинофильмами» у меня как-то язык не поворачивается назвать. Это частая тема — покритиковать, поворчать, это наше любимое занятие. Но мы начали с достаточно высокой ноты.
Я хотел бы задать такой вопрос устами наших слушателей: «Сколько фильмов участвует в конкурсной программе? Насколько она представительна? Или для вас важно не количество, хотя конечно, какой-то минимум должен быть, чтобы фестиваль состоялся? Какие рамки, сколько обычно фильмов, и как вы их отбираете?».
Шмыров: У нас во многом все определяется теми программами, которые существуют десять лет, они не меняются, кроме ретроспективных. Есть программа «Великолепная семерка». Это семь фильмов, адресованных самому широкому зрителю. Есть программа «Арт-линия». Там не очень подходит категория фильмов, потому что они неформатные. Там есть длинные, короткие, студенческие, анимационные и арт-хаус, который кроме нас просто никто не покажет.
Оганесян: И художественные, и документальные.
Шмыров: Есть программа «Наше новое детское кино», где анимация, короткий метр, игровые фильмы. Во многом этими формулами определяется количество фильмов. Есть большое количество ретроспективы. Это юбилейный год, как вы уже сказали. Мы показываем лучшее, что было в этих программах за десять лет. Причем эти списки нам помогли составить киножурналисты. Мы обратились к ним с просьбой поучаствовать в рейтинге, они назвали нам лучшие картины.
Оганесян: Экспертное сообщество играет там своего рода роль сита.
Шмыров: Да, нас поддержали 54 известных журналиста в мире кино. Это уже хорошо. Я объясняю, из чего берется конечная сумма — около 80 фильмов.
Оганесян: Это вполне представительно. Очень практичный, прагматичный вопрос из Санкт-Петербурга. Я бы удивился, если бы его не задали, да и вы, наверное, тоже. «Если фильм получает на фестивале первый приз, что это реально дает режиссеру и всей съемочной группе: престиж, деньги, продвижение в прокате? В чем вообще суть и смысл нынешних кинофестивалей в России?».
Шмыров: Вопросы очень разные.
Оганесян: По порядку. Что дает это режиссеру, автору, продюсеру, артистам?
Шмыров: Наш фестиваль по существу многим фильмам заменяет прокат. Если говорить честно и жестко, то это именно так. Когда мы отбираем и смотрим фильмы, ведем переговоры с продюсером, иногда мы понимаем, что человек работает в кино, и он не очень адекватен, потому что он говорит, что, мол, нам это не надо, мы выходим в широкий прокат.
В конце года я смотрю цифры проката. Например, те картины, которые нужны нам для фестиваля и являются его основой (я примерно знаю эти цифры), собирают в российском прокате в лучшем случае до полумиллиона долларов и не обладают большим рекламным бюджетом. Поэтому для них участие в фестивале, который поддерживает самая большая газета в Москве «Московский комсомолец», являющаяся заведомо бесплатной рекламной компанией.
Мы всего лишь просим, чтобы нам дали возможность зрителям, читателям газеты показать эти фильмы два раза. Много это или мало? Если учесть, что наш кинематограф не может слезть с бюджетной иглы уже много лет, и не факт, что это случится в самое ближайшее время, то, наверное, это способ поддержания нашего кинематографа на плаву.
Это возможность организовать многим фильмам встречу со зрителем. Сегодня главная проблема даже не в том, что кино не финансируется, а в том, что, будучи профинансированным, сделанным, это кино не может попасть в широкий прокат. Регионального проката в России практически нет. Это, видимо, связанно с какими-то особенностями нашего роста, экономического или политического существования. Это одна из реальных проблем — нет альтернативного, регионального проката.
Такие фестивали, как наш, хотя он и в Москве, но я не стесняюсь сказать, что это форма регионального проката, если иметь в виду то, что эти фильмы показываются достаточно широко. Они представлены, на них можно прийти, их можно посмотреть.
Оганесян: Есть понятие фестивального кино. Оно достаточно печальное, как и сам феномен. Это означает, что это качественное кино, и оно не востребовано. Когда мы смотрим его, это означает достаточную степень альтруизма тех, кто это делает. Оно делается с привлечением очень серьезных артистов, все равно необходимы затраты.
Тем не менее даже по названию некоторые фильмы уже не как загорающиеся лампочки коммерческого кино, не очень определенные, как «Жила-была одна баба» — как будто какая-то сказка начинается. Или «Сибирь. Монамур». Монамур — отдельно, Сибирь — отдельно. Не то «Сибирский цирюльник», не то что-то из Франции. Тем не менее после вашего фестиваля эти фильмы, я наверняка не все перечислил, а все-таки получают какой-то толчок в прокат, или это два абсолютно параллельных мира?
Шмыров: Не хочу здесь преувеличивать.
Оганесян: Не надо, правда нам дороже.
Шмыров: Тем более эта объективность имеет право на то, чтобы с ней считались. Я приведу пример. Мы первые в Москве показали фильм Павла Лунгина «Остров», который еще не был фаворитом — не просто года или нескольких лет, а в некотором смысле всей последней российской действительности. Не так много российских фильмов на уровне брендов внедрены в сознание наиболее думающей части нашего населения.
Оганесян: «Остров» стал таким. Это было открытие вашего фестиваля?
Шмыров: В общем, да, если Лунгина, конечно, надо открывать. Он все-таки известный режиссер.
Оганесян: Тут не о нем речь.
Шмыров: А о феномене фильма, да.
Оганесян: Мы понимаем, что мог и Феллини сделать, а в прокат он мог не пойти.
Шмыров: Мне, например, очень радостно, когда фильм уже пошел, вспоминают, что он получил у нас Гран-при. Хотя телевидение не утруждает себя такими подробностями. Это значит, что все-таки мы сыграли определенную роль. Притом, что в тот момент зрители шли на фильм, как на прочие. Они, естественно, не знали, и мы как организаторы не могли определить заранее его феноменальность.
Оганесян: У нас есть еще два таких мощных орудия — мортиры — одно называется телевидение, другое — видео. «Остров» все-таки нашел себе массовую аудиторию, его транслировал даже не один канал. Но, во всяком случае, это было воспринято.
Шмыров: Первый показ на Российском канале был абсолютно ярким, запоминающимся, феноменальным по своему рейтингу. А в прокате этот фильм тоже не вышел на большие цифры. Это связано с особенностями нашего проката.
Оганесян: Это, очевидно, как сейчас модно говорить, gates (ворота). Таковы свойства ворот, они так устроены, что перед кем-то открываются или закрываются.
Шмыров: Да, беда нашего фестивального движения и общей кинематографической жизни в том, что сегодня наш прокат совершено не похож на те модели, которые есть в Европе или Америке. У нас в основном сегодня подростковый прокат. Именно подростковые вкусы начинают определять вкусы владельцев кинозалов и прокатчиков.
Оганесян: А что там делают подростки? Им учиться надо.
Шмыров: Кино было и остается самым недорогим, интересным времяпрепровождением. Для молодежи это способ знакомства.
Оганесян: Недорогим чтобы сходить на фильм, но дорогим, чтобы его сделать.
Шмыров: В этом весь вопрос. Понимаете, даже такие асы кинопродюсерства, как Эрнст, Максимов, не даром же, снимая такие ремейки, как «Ирония судьбы-2», добиваются, чтобы старшее, среднее поколение вернулось в кинозалы. А им, людям советского воспитания, «попкорновая» культура совершенно не близка. Их раздражает сам этот запах.
Оганесян: Особенно когда кто-то рядом сидит и жует.
Шмыров: Особенно когда это подростки, которые должны учиться в это время.
Оганесян: Выгнать из кино прямо в школу.
Шмыров: Сегодня бизнес на них построен.
Оганесян: Это печально. Еще одна мортира, о которой мы говорили, — DVD. Я должен сказать, конечно, очень не презентативны мои наблюдения как частного лица, но фильмы «Жила-была одна баба», «Сибирь. Монамур», «Елена» покупали. Я не вижу, чтоб они сейчас стояли на полках, видно их еще вбрасывают. Кто-то учитывает эту составляющую индивидуального отбора просмотра домашнего видео?
Шмыров: Мы говорим сейчас про легальное DVD?
Оганесян: Естественно.
Шмыров: Потому что здесь пытаются навести какой-то порядок. Это как раз говорит о том, что те люди, которые не ходят в кино, но знают про эти картины, покупают их на дисках. Человек семейный еще подумает: билет в хороший кинотеатр стоит 200 рублей. Каждая семья может себе позволить за тысячу рублей в неделю пойти в кинотеатр? А там еще кофе, лимонад и какие-то игрушки. Поэтому DVD экономически и психологически людям стало заменять посещение кинотеатра. Это одна из таких грустных или негрустных реалий нашей жизни.
Оганесян: И право выбора. DVD покупают не только люди, которые не могут себе позволить сходить в кино, но и у которых нет времени.
Шмыров: Безусловно.
Оганесян: А также те, которые подходят очень селективно — они хотят именно это кино. Социальный фактор, о котором мы сказали, конечно, неплох.
Шмыров: Это предпочитают люди уже сложившиеся и состоявшиеся. В кинотеатре нет общности, которая была их. У них возникает чисто социальное отторжение. Вы не коснулись еще одной вещи. Она, мне кажется, более интересная, — это Интернет. Вы знаете, сколько воровских скачиваний фильма Андрея Смирнова «Жила-была одна баба»? Порядка двух миллионов.
Во-первых, люди не привыкли платить в Интернете. Совершенно непонятно, каким образом заставить их это сделать — всю страну в тюрьму не посадишь. Просто нет культуры, нет привычки к этому, но одновременно есть интерес к этому фильму.
А что такое два миллиона скачиваний? Это как минимум два миллиона рублей, долларов, евро, недозаработанных продюсером. Отчасти у нас эту проблему решает государство, компенсируя своей поддержкой все эти странные состояния нашей экономики, правового поля, правильнее сказать. Но это решает далеко не все. В данном случае Андрей Смирнов радовался не только (он радуется успеху у пиратов)… Я думаю, что его продюсеры не очень этому рады.
Оганесян: Да, печально. Это говорит о том, что мы умеем в некоторых случаях и направлениях нашей жизни зарегулировать все, а в некоторых оставить на самотек. О фестивале, который называется «Московская премьера», если посмотреть на прошлые фестивали, какие фильмы вам самому больше понравились? Если можно по приоритету: номер один, два, три.
Шмыров: У меня уже такой сточенный взгляд, что я не могу определиться с каким-то одним фаворитом.
Оганесян: Назовите несколько.
Шмыров: Может быть, не этот год, а предыдущий. Есть фильм, кстати, арт-хаусной категории, Сергея Лозницы «Счастье мое», который, когда ты его смотришь, бесит. Ты понимаешь, что ты имеешь дело чуть ли не с личным врагом по тому, как там показана Россия. Я знаю, что этот фильм стараются не показывать во многих местах. Даже не рекомендуют показывать его за границей. Хотя он получил свои награды на Каннском фестивале. Этот фильм живет во мне два года. Он бесил, раздражал, казался мне русофобским.
Оганесян: Такой фильм можно сделать в любой стране.
Шмыров: Не каждая картина так прорастает в человеке. Заставляет думать об этом, я думаю, не только меня. Что касается картин прошлого фестиваля, вы назвали «Сибирь. Монамур», «Жила-была одна баба». Все эти названия на слуху.
Честно говоря, мне всегда не хочется влиять на те результаты, которые показывает фестиваль. Во-первых, потому что голосуют зрители. Это всегда интереснее. Нередко это рождает тот социологический портрет зрителя, который мне тоже интересен, но я понимаю, что на него иногда хочется влиять — иногда меня удивляет, что очень много консервативных тенденций.
Тем не менее, если говорить о фестивале прошлого года, то кандидат номер один, лучшая наша картина, на мой взгляд, — это фильм Сергея Лобана «Шапито-шоу». Самый неформальный, свежий по отношению к жизни, по высказываю нового поколения, абсолютно свободный от каких-либо предрассудков, как прошлого, настоящего, так и собственно среды. Фильм очень нестандартный. Он, конечно, не мог иметь в прокате большого успеха. Достаточно того, что он идет три с половиной часа, у нас сейчас почти не бывает таких сеансов.
Оганесян: В одном из интервью вы интересно описали молодого зрителя, наверное, не того подросткового возраста, о котором вы говорили, или ориентированного на подростковый вкус (возраст не так важен, можно быть пожилым человеком, а вкус будет оставаться вполне подростковый). Вы сказали, что зрительская молодежь сегодня пытливая, но дезориентированная.
Шмыров: Да.
Оганесян: Вы могли бы раскрыть?
Шмыров: Начну со слова «лекция». Я помню, что во времена моей молодости оно бесило, казалось, что это скучно, что-то такое, что можно найти приятную альтернативу. Сегодня смотришь молодежные фестивальные программы, и оно в чести, они туда приходят. Они приходят на лекции, для них это слово становится очень позитивным элементом новой жизни. Я ведь не только занимаюсь фестивалями. Моя основная работа — Библиотека киноискусства имени Эйзенштейна.
Оганесян: Кстати, вы были инициатором ее создания.
Шмыров: Очень помог покойный Виталий Яковлевич Вульф и многие другие кинематографисты. Спасибо, что все это случилось. Я просто хочу сказать, что там есть кинозалы, мы там показываем кино.
Оганесян: Это не только библиотека?
Шмыров: Это клуб по интересам, маленький киноцентр, культурный центр. Я вижу, какая аудитория на что приходит. Есть имена, которые о многом говорят. Они всегда способны собрать зал — Андрей Тарковский, Кира Муратова. Есть имена, которые, к сожалению, надо сегодня открывать заново. Я не уверен, что если мы объявим какой-нибудь фильм Ильи Авербаха, он соберет полный зал.
С одной стороны, может быть, произошел естественный отсев одного от другого. С другой стороны, я понимаю, что очень много было неправильного, несправедливого в этом процессе. Конечно, хотелось бы его поправить. Молодежь очень отзывчива, когда читает слова «академия», «киношкола». Но сколько за этими вывесками стоит обычных кружков «имени Ивана Ивановича», которые не могут научить, но зато умеют хорошо себя подать. К сожалению, это ведет к тому, что падает уровень образования, в том числе в кинематографических профессиях. Столько людей считают себя режиссерами и берутся за все, но при этом не имеют представления об этой профессии.
Оганесян: Это воспитывает довольно нетребовательный зрительский вкус. Если я правильно понял, одна из миссий вашей библиотеки, поскольку вы являетесь ее научным руководителем, пробудить эстетический вкус, эстетическое понимание киноязыка, киноискусства.
Шмыров: Это, возможно, более узкий вопрос. Все-таки в Москве до сих пор нет полноценного музея кино. В той же Германии в любом крупном городе он существует. Тот музей кино, который существовал в киноцентре на Красной Пресне, всегда имел забитые залы, молодежь, которая очень интересовалась развитием кинематографической мысли и тех или иных художественных тенденций.
Мы получили «пропущенное поколение», которое воспитывалось в основном на видеокассетах. Я не говорю о том, что американское кино было плохое. Оно тоже было разное. Сейчас оно очень разное, и есть много хороших американских фильмов. Но они смотрели не на большом экране, а фильмы, которые искорежены уже тем, что есть какая-то пленка плохого качества.
У них ушло это чувство киноманства. Они стали только считывать информацию с фильма. О чем этот фильм? Слова «О чем?» предполагают еще некий художественный мир, картинку, некую атмосферу, в которую погружает режиссер. Это ушло. Потому что если бы это присутствовало, был бы интерес к более широкому киноконтексту. Если говорить тезисно, это первое положение.
Второе положение в том, что у нас государство сегодня слишком много сферы культуры выставило на рыночное взаимодействие. Нельзя спрашивать ребенка в шесть лет, идти ли ему в музыкальную школу или пойти гулять с друзьями. Наверное, все-таки для чего-то существует семейный уклад, семейные традиции.
Мы просто потеряем великую исполнительскую культуру, если детей шести-семи лет не будут сажать за рояль, возможно, даже заставлять. Культура в определенном смысле — это насилие. Все это понимают, потому что она устанавливает определенные табу поведения. Нельзя в обществе делать вот это. Почему? Потому, что так учили, такова наша культурная традиция. Можно это нарушать, слыть революционером, режиссером арт-хауса. Это игра вполне возможна. Но как ни странно, она тоже имеет свои рамки, свои приличия и эстетическую форму. Потому что без этого это будет чистой воды хулиганство.
Есть, конечно, такая проблема. Просто люди действительно очень отзывчивы к тому, когда им что-то пытаются рассказать, чему-то научить. Системность почему-то отменена всей логикой нашей жизни. Почему-то учебников и курсов много, наверное, это хорошо, когда есть выбор. С другой стороны, когда нет знания каких-то основополагающих вещей… Вы упомянули до нашей встречи, что Твардовского нет в списке ста лучших книг. А если его там не будет, значит, его не будет вообще нигде. Должны быть основополагающие вещи. Они как буквы русского алфавита. Нельзя выбирать из алфавита любимую букву, потому что пользоваться надо всеми.
Оганесян: Вы интересно рассказали о том, чего не хватает для того, чтобы воспитывать у молодежи вкус, ее пытливость, как можно преодолеть дезориентированность. «Системность» — для многих пугающее слово. Вы правы, должен быть аргументированный, профессиональный системный подход к воспитанию вкуса, к образованию, к научению понимать и переводить для себя кинематографический язык, язык символов.
Кстати, это очень важно, потому что если человек не умеет мыслить образами, то он никудышный инженер, ученый, это уже давно доказано. С культуры начинается прогресс во многих других областях. Кино в культуре занимает не последнее место.
Вопрос, может быть, частный, но он наводит на размышления. Касается одного из фильмов, который получил в последние годы «Нику». Это фильм «Анастасия». Его недавно показали по телеканалу «Культура». «Спрашиваю, — пишет слушатель, — потому что он выделяется в лучшую сторону на общем фоне. И темой — уход русской эскадры из Крыма в 1920 году. И героиней — Анастасией Александровной Ширинской, проведшей всю жизнь на чужбине, но оставшейся настоящим русским человеком. Вы не считаете, что у нас таких фильмов снимают мало?».
Шмыров: Во-первых, хочу воспользоваться случаем и поздравить режиссера этого фильма Виктора Петровича Лисаковича с 75-летием.
Оганесян: Поздравляем! Наша программа присоединяется.
Шмыров: Приятно, что зритель оценил эту картину. Это мастер, профессор, талантливый документалист — это Виктор Лисакович. Конечно, то, что документалистика берется за такие увлекательные сюжеты, делает ее востребованной, что для нее является очень большой проблемой.
Мы — опять вернусь к фестивалю — в течение 10 лет не знали, как подступиться к документальному кино, потому что раздашь людям билеты, а они не придут. Заплатить им, чтоб они пришли, неинтересно. Наступил год, когда мы создали и будем показывать большую программу документального кино.
В парке «Музеон» в летнем кинотеатре будут три ночных показа — с 12 ночи до 6 утра. Называется «Оккупай. Док». Это самое острое социальное документальное кино. Приближено к боевым условиям — то, что случилось с документальным кино. Это картины про неформатов и неформалов, как Юрий Шевчук, Петр Мамонов, картины, которые отражают события в политической жизни России — декабрьские митинги, как в фильме мастерской Марины Разбежкиной «Зима, уходи!», который с успехом демонстрировался на Международном фестивале в Локарно.
Это также картина про арт-группу «Война» — фильм «Завтра» Андрея Грязева, который в 2012 году в Берлине был в официальной программе. Это и фильмы чуть более аполитичные, больше с философским уклоном, но зато несомненные фавориты всех мировых и отечественных киносмотров. Это «Да здравствуют антиподы!», фильм известного документалиста Виктора Косаковского, и «Книга тундры», снятый режиссером Вахрушевым.
Судя по числу перепостов, которые я сейчас имею в Facebook, эта программа будет иметь успех. У молодежи есть стремление к этому формату — ночным бдениям, которые, может быть, не очень понятны людям другого возраста. Но, видимо, раз это есть, неплохо, чтобы там появилось то содержание, которое как-то формирует мысль, чувства, позволяет людям обсуждать какие-то проблемы, находить серьезное поле для обсуждений, а вовсе не стихийный протест, который уже никому не нужен.
Оганесян: Вы возлагаете надежды на Общественное телевидение? В одном из интервью Анатолий Григорьевич Лысенко сказал, что документальное кино — один из форматных «кирпичиков» в его планирующейся программе.
Общественное телевидение как раз может быть об этом — о неформатном, непрокатном кино, документальном, художественном. Вы рассматриваете это как возможный резерв развития отечественного кинематографа, особенно для документального кино?
Шмыров: Сейчас есть дециметровые каналы, тот же «24_DOC», который показывает эти картины. Думать, что Общественное телевидение будет рейтинговым только потому, что оно так называется, я думаю, не следует.
Оганесян: Я не думаю, что оно будет слишком рейтинговым. Однако поначалу было много критики и в адрес канала «Культура», что он не рейтинговый, надо его закрывать. Но он выжил же.
Шмыров: Все равно рейтинги не радуют. Я вижу парадокс, хотя и не я его открыватель. Как только возник канал «Культура», рубрика «Культура» исчезла с других каналов. Сразу появилась резервация: вы культурные, вам фортепьяно, скрипочки, вы будете там. Для вас есть резервация.
То же самое может получиться и здесь. Собственно говоря, «общественный» воздух уже выкачан с наших телеканалов. Создадут резервацию под названием «Общественное телевидение», да еще под руководством людей, которые уважаемы в профессии, но уже вряд ли принесут новые форматы.
Оганесян: Лысенко — открытый человек для новых форматов. Он весьма инновационен.
Шмыров: В качестве того Карабаса Барабаса, который отбирает лучших кукол, — это будет прекрасно. Есть концептуальная сторона дела. Что там произойдет? Иногда интеллигенция переносит свои прекраснодушные порывы на все национальное состояние и в этом крупно ошибается. В этом поражение очень многих исторических процессов, в том числе 1991 года. Это просветительство, с которым надо идти в народ, но никогда не надо думать, что его ждут, и что ты за это просветительство будешь встречен аплодисментами.
Оганесян: За свои розовые чувства. Это да. Это наша болезнь, вы правы.
Шмыров: Провинция и возвеличит, и сожрет. Это не идиллическое розовое пространство, как иногда рисуется нашим славянофилам, как мне кажется. Я сам из провинции, поэтому имею право об этом говорить.
Что это будет за канал? Кончится тем, что там будут показывать советские фильмы в большом количестве. Что происходит с нашими игровыми картинами на телевизионном рынке? Телеканалам достаточно своих сериалов. Снимать сериалы дешево, есть очень четкие сценарные, сюжетные лекала, что можно, что нельзя.
Это абсолютно вымывает из сферы по-настоящему творческих людей, им там работать неинтересно. Либо они остаются, но ломают, калечат себя. Потом они пытаются вернуться в профессию, работать для экрана, где всегда поисковая, резкая сфера, где можно ставить новые проблемы, но они уже к этому не способны.
Вроде бы есть ниша для наших фильмов на Общественном телевидении, но в состоянии ли оно будет за них заплатить? Пусть это не рейтинговое кино, но оно все равно дорогое.
«Первый канал» может заплатить приличные суммы за показ в программе Александра Гордона «Закрытый показ», но иногда фильм дискредитируется в этой программе, вот в чем дело. Многие режиссеры взяли за привычку не ходить туда, объявляют бойкоты Гордону. Сашу я знаю прекрасно. Это его работа, его образ.
Здесь очень непростые процессы. Мысль простая. Будет Общественное телевидение показывать фильмы «Сибирь. Монамур», «Жила-была одна баба». Но и сейчас на «Первом канале» неплохо прошла премьера. Я не уверен, что это станет каким-то фактором, вдохновляющим зрителей.
Оганесян: Это будет зависеть отчасти от того, какое у канала будет финансирование. Вы обозначили проблему.
Шмыров: И концепция.
Оганесян: Да. Поживем — увидим.
Шмыров: Согласен с вами.
Оганесян: Раз уж мы заговорили о телевидении, генеральный директор «Первого канала» господин Эрнст сказал фразу, которую можно услышать и от других, но он еще подчеркнул: у нас сценарный голод, нет сценариев. Причем это так прозвучало, будто нет ни хороших, ни плохих — очень сильный дефицит. Что вы думаете по этому поводу? Это касается не только сферы телевидения или кино, это касается и радио, смею вас заверить. Это касается очень многих сфер.
Шмыров: Медийных сфер.
Оганесян: Да. Кто знает, может быть, какой-нибудь ученый скажет, что у них тоже недостаток концептуальных сценариев устройства мира. Но это не наша сфера. Я думаю, что это может быть отчасти признаком какого-то дефицита современной ментальности.
Шмыров: Безусловно.
Оганесян: Не только медийной сферы. Какой-то дефект познания.
Шмыров: Я бы тоже не рассматривал эту проблему на сугубо профессиональном уровне.
Оганесян: Как вы ощущаете эту проблему?
Шмыров: Профессионалы такого уровня, как Константин Эрнст, неглубоко видят эту проблему. Или это сознательная установка. Нельзя убитую профессию делать ответственной за все. Даже в узком смысле — что такое сценарист в советское время?
Оганесян: Он не возлагает ответственность на сценаристов как таковых. Нет. Контекст достаточно широкий. Он не зауживает до ответственности профессионального цеха, он как раз выдвигает ее как культурологическую проблему.
Шмыров: В том же Facebook активно обсуждалась эта статья, это интервью. Многие шары вернулись к нему же как к продюсеру. Я начал с советской практики. Государственная киностудия (других тогда не было) закупала три сценария, из которых ставился один.
Оганесян: Но оплачивала все три?
Шмыров: Да, что-то покупалось впрок, что-то — ради поддержки автора. Возникал сам сценарный процесс. Люди могли работать в стол. Это давало возможность работать многим людям, но очень многие писали качественные, профессиональные сценарии, которые не находили себе места в кинопроцессе, но служили образцом для других. Другие смотрели на них и понимали, как возникла такая-то история, такая-то тема, такая-то краска, это можно применить.
Кино все время тиражирует само себя, свои образы. Почему ремейки — такой модный жанр? Любое открытие значимо. Если это открытие состоялось на уровне сценария, уже неплохо. Есть же в архитектуре такое понятие «бумажная архитектура». Масса непостроенных зданий, но студенты учатся на них проектированию, каким-то архитектурным идеям.
Кино стало частным. Ни один из продюсеров не озабочен тем, чтобы поддерживать сценарный процесс. За 20 лет его убили: напиши заявку, мы посмотрим. Остались только дружные тандемы сценарист-режиссер, которые много лет работают вместе. Или когда режиссер снимает, не полагаясь на сценариста, который ему все нервы измотает. Готового сценария нет, а написать он его не может, не решены вопросы с запуском, с гонораром. Тогда режиссер сам себе начинает писать сценарии. Это тоже «сажает» профессию. Не все — Василии Макаровичи Шукшины. Не все настолько хороши в авторском кино, как наш великий писатель и режиссер.
Кроме того, телевидение со студенческой скамьи берет сценаристов для того, чтобы поставить их в потогонный процесс, когда за одну серию платят одну, две, три тысячи долларов. Вы знаете, что такое для студента получить три тысячи долларов в месяц, написав халтуру? Но из халтуры очень сложно выйти.
Оганесян: Приучают к принятой форматности.
Шмыров: Безусловно.
Оганесян: Это обедняет творческий потенциал.
Шмыров: Безусловно. У нас были сценаристы, как Евгений Григорьев, который написал сценарий фильма «Романс о влюбленных» белым стихом. Почитайте его. Это вроде и не надо, но ведь всегда нужен какой-то творческий задел, который режиссер поддержит уже на уровне своего мастерства, своего искусства. А потом, когда выйдет картина, она станет заразительной еще для кого-то.
Это совершенно естественный процесс. Это не процесс изготовления тумбочек и коробочек. К сожалению, именно благодаря телевидению нивелированы профессии режиссера и сценариста. Главный тезис: какой кинематограф мы хотим? Если мы хотим кинематограф скромный, но достойный, с хорошими именами, европейский кинематограф — мы его уже имеем.
У нас есть Андрей Звягинцев, Александр Сокуров, Хлебников и Попогребский, Алексей Герман-младший. Общность сформирована. Но мы себя мыслим прежними советскими категориями. Мы хотим видеть великий, большой, общенациональный кинематограф. Представьте себе, а если у нас нет общенациональных, связывающих нацию, ценностей, событийного ряда. Если нам это не демонстрируют ни Олимпийские игры, ни победы в космосе, почему же мы ждем этого от кинематографа?
Потом мы объявляем виновными во всем сценаристов. Когда эта общность появится, когда возникнет движение к этой общности, тогда, наверное, возникнет тот кинематограф. Кинематограф отвечает прежде всего людям. Он очень рыночный по сути своей. Не в пошлом качестве — купи мою кассету или показ, а в том, что он очень зависим от того, смотрят его зрители или нет.
Прокатная резервация, в которой он оказался в последние годы, дает свои плоды. Общество не насыщается новыми идеями, потому что нет национального кинематографа. А национальный кинематограф не может выработать формулу жизни общества, его ценностных установок, потому что лишен контакта. Надо выйти из этой проблемы. Не знаю, как она решится.
Оганесян: Вы думаете, что здесь жесткая зависимость, прямой детерминизм между отсутствием национального проекта и индивидуальным творчеством? Не все время одно стимулирует другое. Иногда было в противовес. Не слишком ли мы «засоциаливаем» этот процесс?
Шмыров: Видите, вас это заинтересовало.
Оганесян: Конечно. Я думаю, что здесь есть зазор.
Шмыров: Нет. Вы все-таки говорили про кинематограф.
Оганесян: Кинематограф, я согласен, наиболее социально ориентированное искусство. Это правда.
Шмыров: Если бы кинематограф имел несколько эпох, которые мы могли бы сравнить и сказать, что вот это близко к этому, так остро эти вопросы не ставили бы, не переживали. А мы имеем в виду тот формат кинематографа, который был сформирован в середине 1930-х, когда возник фильм «Чапаев», и который существовал до V Съезда кинематографистов.
Оганесян: Есть над чем задуматься. Согласен, здесь все не так просто. Мы в нашей передаче все не решим, но подходы какие-то обозначились. Это уже ценно.
Шмыров: Приятно, что можно об этом поговорить.
Оганесян: Спасибо большое. У нас есть вопрос из Донецка: «Как главный редактор журнала „Кинопроцесс“ вы наверняка знакомитесь с тем, что происходит в мировом кино. Расскажите о ваших оценках его нынешнего состояния, что там происходит? Что наиболее знаковое, с вашей точки зрения, наиболее яркое?». Пользуясь тем, что я ведущий, спрошу, что в этих процессах есть такого, с чем наше отечественное кино могло бы взаимодействовать, вступить в диалог?
Шмыров: Мировые тенденции во многом очень похожи на наши.
Оганесян: Консюмеризм, например.
Шмыров: Да. То же самое происходит и в мировом кинематографе. Все сложнее находить деньги на авторское кино. Все сложнее эти фильмы прокатывать. Другой вопрос, что там сильнее инфраструктура. Там есть формы поддержки, которые не являются явно финансовыми, как у нас, они местные, на уровне условий, например.
Оганесян: Мне приходит в голову, что мы будто бы падем с 12-этажной башни, а они с 22-этажной, они пролетают 15 этаж, а мы — уже 5-й. Примерно так получается?
Шмыров: Можно и так сказать. Чтобы не мудрствовать лукаво, вот вам один пример. Иногда через год мы можем не вспомнить, какой фильм получил Гран-при на Каннском фестивале. Раньше такого не было. Возьмите 1950-1960-е годы. Победил фильм «Летят журавли» — его смотрела вся Европа. Он действительно принес мировое признание режиссеру Калатозову и актрисе Татьяне Самойловой.
Если до нас что-то не доходило, то мы все равно знали, что в Каннах победил фильм Пазолини. Посмотреть его нельзя, но давайте у Георгия Александровича Капралова в газете «Правда» прочитаем, о чем этот фильм, попробуем через его фразы проникнуть в плоть.
Ушли те фильмы, которые были «флажком» не для узких групп любителей, а для человечества, для зрителей Европы, для какого-то большинства. В этом смысле наша и европейская тенденции совпадают. Надо быть философом исторического процесса, чтобы глубже ответить на этот вопрос.
Посмотрите, кинематограф начинал с аттракциона. Прошло 100 лет, мы опять вернулись к сфере аттракциона. Аттракцион — компьютер, дает дорогие спецэффекты, большие голливудские бюджеты. Чем на этом фоне может взять русский кинематограф, возвращаясь именно к нашему кино? Именно тем, чем он владеет. Это школа психологического искусства, погруженность в историческое прошлое, в социальный, психологический мир. Эти традиции начинают уходить. Они передаются очень талантливым людям, но эти люди не всегда умеют выстроить диалог с обществом.
С одной стороны, есть проблема проката, с другой — неготовность творцов разговаривать с большим числом зрителей. Режиссеры старшего поколения — я, например, много общался с Татьяной Лиозновой, с Кулиджановым, Ростоцким. Они думали об этом. Для них это не было зазорным. Они не считали, что если они будут думать о зрителе, то за это их будут презирать коллеги. Для них разговор с залом был существенной эстетической категорией.
Оганесян: Вы затронули очень важную тему, которая имеет прямое отношение к нашей беседе в той части, когда мы говорили о сценарном голоде. Обращенность к общенациональной аудитории, к человечеству требует от автора быть масштабным, почти историософом. Фильмов Вайды, Висконти ждали как открытия, которое расскажет что-то новое о мире, о человечестве, а не только о конкретной стране. Сейчас мы стали рассуждать более местечково.
Шмыров: Безусловно.
Оганесян: Скажите, пожалуйста, нет ли выхода в том, чтобы почаще обращаться к нашей классике в форме экранизаций? Последние экранизации — наиболее яркие, можно по-разному относится к ним, но они появились, а потом вдруг опять сошли на нет. «Идиот», «Обломов» — более ранняя история.
Шмыров: 30 лет назад.
Оганесян: Такие, которые сейчас повторяют, идут. Не кажется ли вам, что это выход из ситуации — возобновление через классику, не только русскую, но и мировую?
Шмыров: Мне тоже так казалось. Кажется, что вы испытываете сценарный голод — откройте роман Гончарова, Тургенева, Достоевского, и вы найдете то, к чему можно приложить движения вашей души. Вдруг выясняется, что это можно сделать, а вот тех движений, которые позволили бы этот роман в экранной форме вывести на уровень не его первоисточника, но, по крайней мере, на тот уровень, когда бы о нем говорили, как про михалковского «Обломова», как про «Идиота», как правило, не случается. Здесь еще одна очень важная вещь. Пришло малоначитанное поколение.
Оганесян: Это да.
Шмыров: Какой был культурный багаж за теми людьми, которые работали в том кинематографе? Они в жизни могли не экранизировать ни одного романа русской классической литературы, но они все читали. Какое было радио? Они слушали классическую музыку.
Оганесян: Был радиотеатр.
Шмыров: Слушали МХАТ. Я застал эти времена. Лиознова рассказывала, когда она поступала во ВГИК, пела Бетховена, которого, не обладая музыкальным образованием, восприняла только потому, что она была на радио.
Оганесян: Я застал это в здании Пятницкой, в студии, в которой мы сейчас ведем нашу передачу. Этих людей я видел.
Шмыров: Может быть, это нельзя вернуть, может быть, это все несбыточно, но строго говоря, это классический багаж во всем, в каждой профессии, иногда в кино не самый видный.
Маленький пример. Художники в кино. Их никогда не выставляли. А сейчас заходишь в мастерские — такой уровень, что галеристы падают. За ними стоит классическое образование. Они себя гениями не считали. Но они знали школу, которая им позволяла делать для кино немножко больше, чем было нужно. А сегодня, как правило, особенно на телевидении, делают меньше, чем нужно.
Оганесян: Как выразился один философ, мы должны говорить не «назад, к классике», а «вперед, к классике».
Шмыров: Это точно.
Оганесян: В гостях у нас был Вячеслав Юрьевич Шмыров — известный киновед, главный редактор журнала «Кинопроцесс», генеральный продюсер Московского фестиваля отечественного кино «Московская премьера», который начнется 24 августа. Спасибо большое. Успехов вам и вашему фестивалю!
Шмыров: Спасибо! Было очень интересно.
Источник: rus.ruvr.ru