Гость в студии «Голоса России» — Евгений Михайлович Арье, режиссер, художественный руководитель израильского театра «Гешер».
Интервью ведет Елена Ларина.
Ларина: Здравствуйте! У нас долгожданный гость — режиссер, художественный руководитель театра «Гешер» из Израиля Евгений Арье. Здравствуйте, Евгений Михайлович!
Арье: Здравствуйте!
Гость в студии «Голоса России» — Евгений Михайлович Арье, режиссер, художественный руководитель израильского театра «Гешер».
Интервью ведет Елена Ларина.
Ларина: Здравствуйте! У нас долгожданный гость — режиссер, художественный руководитель театра «Гешер» из Израиля Евгений Арье. Здравствуйте, Евгений Михайлович!
Арье: Здравствуйте!
Ларина: Созданный вами в начале 1990-х годов театр «Гешер» — один из признанных в мире драматических театров. Вы гастролируйте по мировым фестивалям, востребованы в Израиле, и у вас уникальная судьба. Некоторые говорят, что создание драматического театра в эмиграции — это фактически чудо. Что вы сами об этом думаете, спустя 20 лет после того, как его создали? Расскажите об истории этого театра и ваших ощущениях от того, что сегодня происходит.
Арье: Во-первых, я хочу подтвердить гипотезу по поводу чуда. Действительно, в тот момент как-то так сошлись звезды. Понятно, когда устраивая свою судьбу музыканты, танцоры. Театр, связанный с языком, который просуществовал уже больше 20 лет, — это достаточно уникальное явление. Создание этого театра ничем кроме как чудом не назовешь.
Это был достаточно длительный процесс (я имею в виду историю создания театра). Вначале было слово. Слово это сказал Анатолий Щаранский. Мы с ним встретились в Москве в то время, когда я делал вечер памяти Михоэлса. Это был первый вечер, первое официальное, разрешенное мероприятия после многих лет замалчивания этого имени. Он был крупнейшим еврейским актером. В Москве был театр — там, где сегодня находится театр на Малой Бронной. Официально признанный актер возглавлял во время Великой Отечественной войны комитет, члены которого собирали деньги на Западе. Это было достаточно успешное мероприятие. В 1947 году этот актер был убит. Была версия о том, что его задавил автомобиль в Минске.
Я делал этот вечер его памяти. Меня позвали, и я совершенно бесплатно впервые делал такой вечер в Доме кино. Там мы познакомились с Анатолием Щаранским, который мне рассказал об идее создания русскоязычного театра в Израиле. После этого он пригласил меня в Израиль на неделю для того, чтобы я осмотрелся. Моя первая реакция была очень пессимистичная, скептическая, потому что люди, с которыми я встречался, в основном говорили, что это абсолютно невозможно, это нереально, если вы, дескать, приедете, конечно, у вас будет работа в одном из уже существующих израильских театров, но создать театр на русском языке невозможно.
Такой была реакция в 90 процентах случаев. Тем не менее, эту идею мы не оставили. Примерно через год на первые, очень маленькие деньги, которые удалось собрать Толе Щаранскому, мы начали существование. Это была группа моих бывших студентов, которым я преподавал в ГИТИСе, и также было несколько вполне известных актеров, таких как Михаил Казаков, Леонид Каневский и другие.
Вот так в 1990 году театр начал свою жизнь. Первый спектакль, который мы сделали, был «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Я сделал иную версию по отношению к спектаклю, который тогда шел в театре Маяковского и много лет потом там продолжал идти. В Израиле нас приняли с восторгом. С этого и началась жизнь. Через полгода мы уже впервые играли в Нью-Йорке, в Brooklyn Academy of Music — очень уважительном, может быть, самом уважительном месте по отношению к иностранным компаниям. Наш театр создавался шаг за шагом.
Ларина: Сегодня ваш театр играет не только на русском, но и на иврите?
Арье: Вообще, чисто русским театром он оставался всего год. Согласно моим планам, где-то года через три мы должны были перейти на иврит. Но я очень быстро понял, что если мы не хотим оставаться неким театром гетто — театром для весьма незначительного тогда круга русскоязычных зрителей, — мы должны переходить на иврит.
Это было предприятие подобное цирку. Это было как фокус, и в смысле опасности — тоже. Когда ты не владеешь языком, одно забытое слово означает фактически закрытие занавеса. Конечно, все страшно нервничали, когда это происходило. Когда мы играли первый спектакль, никто не владел языком. Это было некое цирковое предприятие. Тем не менее, это было очень важно.
Сейчас, спустя многие годы, понятно, насколько принципиальным и важным был этот шаг. После этого, в течение многих лет этот театр был фактически театром-билингвом — мы играли на иврите и на русском. Очень часто один и тот же спектакль в один день игрался на иврите, а на следующий день — на русском и наоборот. В общем, трудно представить, что в это время происходило в головах моих актеров.
Ларина: В 1991-м году, когда вы приехали туда и создали свой театр, в Израиле уже существовали какие-то крупные театры?
Арье: Израильский театр, безусловно, существовал. Во-первых, «Габима» — театр, первый спектакль которого устраивал Евгений Вахтангов еще в Москве. Это был очень известный театр, сегодня это национальный театр. Когда мы туда приехали, он, конечно, уже существовал.
Ларина: Получается, он тоже с русскими традициями.
Арье: Начиналось как русские традиции. Более того, в течение многих лет, если актер не говорил с русским акцентом, он не считался актером.
Ларина: Смешно.
Арье: Да. Это смешно сегодня, но так было. Затем Камерный театр — это тоже очень крупный театр, который возник когда-то как противовес «Габиме», как противовес тяжеловесной культуре. В те годы это был современный театр. Он прежде всего занимался израильской литературой, драматургией. Так что в этом смысле мы отнюдь не открывали новую страницу, но мы принесли с собой понимание театра, свой язык театра. Я не имею в виду не русский и иврит, а театральный язык. Как мне потом говорили многие деятели культуры и писатели, актеры и режиссеры, в тот момент это было очень важно для театральной жизни страны.
Ларина: Как вам кажется, к чему больше благоволит израильский зритель, к какой драматургии — он больше любит современную или нашу классическую драматургию, например, Чехова?
Арье: Во-первых, израильский зритель, как и всюду, очень разный. В Москве тоже зритель разный. Если говорить о самом широком охвате, безусловно, предпочтение отдается драматургии, которая имеет дело с узнаваемыми для зрителя реалиями. Это и израильские пьесы, и мелодрамы, и комедии. Ситуация в этом смысле достаточно похожа на ту, что мы видим в русских антрепризах, или в том, что происходит в американском немюзикловом театре.
К классике относятся с почетом, с уважением. Опять-таки все зависит от того, как эта классика сделана, как поставлено, насколько это интересно. Сейчас ситуация по отношению к классике достаточно непростая, в каком-то смысле тревожная. Конечно, это гораздо труднее продается, гораздо труднее в течении какого-то длительного срока играть, скажем, Чехова или даже Шекспира. Зрители хотят видеть спектакли про себя. Если ты делаешь классику, то хорошо бы, чтобы они узнавали в спектаклях себя. Наш театр — не исключение, это всюду так.
Ларина: Насколько я знаю, «Гешер» переводится как «Мост»?
Арье: Да.
Ларина: Мост между чем и чем или кем и кем? Или над чем?
Арье: В тот момент имелась в виду очень простая вещь — мост между двумя культурами, русской и израильской. Приятно отметить, что сегодня движение происходит уже в две стороны. Мало того, что мы познакомили Израиль с русской культурой и продолжаем это делать. Мы привозим лучшие спектакли в рамках фестиваля «Золотая маска». В прошлом году был достаточно серьезный фестиваль в Израиле.
Я должен отдать должное в этом смысле директору театра Лене Крейндлине, которая была в течение многих лет моим помощником в режиссуре. Сейчас она стала директором театра. Очень важные проекты лежат в основном на ее плечах.
Это движение и в противоположную сторону. Израильская культура становится достоянием российского зрителя и читателя. Многие проекты театра, особенно в последние годы, были основаны на современной израильской прозе. Люди, видя спектакль, иногда после этого хотят прочитать книгу. Много современной израильской литературы переведено на русский язык, причем совсем неплохо. К моему большому удивлению, очень многие люди в России знают такие имена современных израильских писателей, как Меир Шалев, Башевис-Зингер, Гроссман. Это очень хорошо, это очень важно.
Ларина: Пополняется ли труппа «Гешера» российскими актерами сегодня? Они приезжают, или этот поток уже закончился?
Арье: Если она и пополняется русскоязычными актерами, то это дети тех, кто в свое время эмигрировал. В частности, их дети во многом выросли и на наших спектаклях, что меня всегда удивляет. Иногда мне начинают рассказывать, что, мол, когда я был маленьким, родители приводили меня в «Гешер». Сегодня многие из них уже отслужили в армии, закончили театральные школы, и лучших из них мы берем в театр.
Ларина: Мне очень радостно, что вы приезжаете к нам. Только что состоялась премьера вашей постановки в московском театре «Современник». Спектакль называется «Скрытая перспектива». Поставлен он по пьесе американского драматурга Дональда Маргулиса Time stands still. Я так понимаю, что это не перевод американского названия, а вы добавили в это название какое-то свое скрытое значение. Может быть, расшифруете, что имеется в виду под «Скрытой перспективой»?
Арье: Я попытаюсь. Во-первых, по поводу оригинального названия Time stands still — это не просто, если говорить о переводе, «остановившееся время». Дело в том, что слово still означает и остановку, и покой, и в то же время это профессиональный термин фотографов, кинематографистов, телевизионщиков, который касается либо замедления, либо остановки, либо просто кадра.
Так как на русском языке было невозможно найти буквальный эквивалент, мы стали думать о каком-то эквиваленте названия. Сама пьеса подсказала нам это. В пьесе один из героев дарит паре главных героев этой пьесы книгу Роберта Капы, которая в переводе на русский язык называется «Скрытая перспектива». Сам Роберт Капа — это фактически первый военный фотограф, друг Хемингуэя и Стейнбека.
Это человек, который осветил военные события таким образом, что из этого потом произошла фактически профессия. Он написал замечательную книжку, которая называется «Скрытая перспектива». Роберт Капа погиб в 1954 году во Вьетнаме, подорвавшись на мине. Было образован фонд его имени, который вручает премию лучшим военным фотографам. Мы выбрали такое название, которое, как мне кажется, имеет многослойное звучание.
Ларина: Дональд Маргулис, как я поняла, еще никогда не ставился в России. Эта пьеса ставится впервые? Как вы столкнулись с этой пьесой и с этим автором?
Арье: Мне кажется, это один из очень перспективных молодых американских драматургов. Первая его пьеса, которая называлась Brooklyn Boy, свое время получила Пулитцеровскую премию. Я узнал его с того времени. Так случилось, что я с ним встречался, мы даже беседовали. Примерно года три назад я прочитал его последнюю пьесу, посвященную военным корреспондентам, и она мне понравилась.
В течение нескольких лет я размышлял об этом, пока не возникла перспектива делать второй спектакль в «Современнике». Мне показалось, что актеры, с которыми я делал свой предыдущий спектакль «Враги: история любви» по прозе Башевиса-Зингера, Чулпан Хаматова и Сережа Юшкевич — это те актеры, с которыми можно попробовать реализовать этот проект. Так, собственно, и возникла эта идея. Я предложил эту пьесу Галине Борисовне Волчек. Ей эта идея очень понравилась. Так, шаг за шагом, и появился этот спектакль.
Ларина: Мне кажется, что тема военных журналистов тоже не очень опробована в театре. Может быть, вы находите здесь какие-то новые подходы? Мое ощущение, что в этом выборе, может быть, больше выражается даже не художественная позиция, а гражданская? Эта тема очень искренняя, болезненная и требует какого-то особого подхода к ней.
Арье: Это правда. В этом и состоит рискованность этого проекта, всей идеи. Я думаю, что и зритель будет по-разному относиться к этому спектаклю. Надеюсь, что мы заденем его эмоционально. Как мне кажется, спектакль получился достаточно эмоциональным и человеческим. Мы говорим о человеческих историях, процессе, который происходит между людьми, а не просто называем некую тему, как это можно сделать в газете или в телевизионном репортаже.
В процессе работы над этим спектаклем так случилось, что мы познакомились с людьми, которые непосредственно занимаются этим, и обнаружили, насколько мало мы знаем об этом. Мне всегда казалось, что люди, которые идут в эту профессию, ищут адреналин, экстремальные ситуации для того, чтобы ощущать полноту жизни.
Оказалось, что это совершенно не так, а прямо-таки наоборот. Те, кто идет туда за сильными ощущениями, либо мгновенно погибают, либо оставляют эту профессию. Те люди, которые продолжают в ней работать, — реальные профессионалы, которые очень рационально подходят ко всем смертельно опасным ситуациям. Это люди, которые ежедневно наблюдают то, что происходит в мире, то, от чего мы волей-неволей очень часто защищаемся и не хотим видеть. Эта тема очень внятно звучит в этом спектакле и прежде всего в этой пьесе.
Ларина: Как вы изучали этот довольно сложный и специфичный материал? Я имею в виду, откуда вы извлекали эмоциональные стороны этого вопроса?
Арье: Мы встречались с людьми, прочитали книгу Роберта Капы, встречались со стрингерами, теми фотокорреспондентами, которые снимают в Афганистане, в Ираке, в Сирии. Они нам рассказывали все эти вещи вплоть до абсолютно бытовых вещей. Скажем, Чулпан Хаматову очень волновало, что у них за оборудование, что за фотоаппарат, какие вещи берутся с собой, как это все пакуется, как это все в реальной жизни? Это оказалось очень важным для актеров, для их ощущения правды в связи с тем, что они делают на сцене. Часами Сережа Юшкевич и Чулпан Хаматова беседовали со здешними журналистами и фотокорреспондентами. Это дало спектаклю очень многое.
Ларина: Чулпан, которая блистательно сыграла главную роль, рассказывала очень личную историю. Она хотела пообщаться с Мари Кольвин, звонила ей, а потом узнала, что она погибла за неделю до ее звонка. Для нее это было моментом, который совершенно перевернул ощущение самой пьесы. Лично у вас есть какие-то точки, на которые вы могли бы поставить свое восприятие этой темы?
Арье: То, что сказала Чулпан, святая правда. Если раньше, во время Второй мировой войны, в первые годы после Второй мировой войны фотокорреспонденты были неприкасаемыми фигурами в том смысле, что их оберегали, так же как оберегали медицинский персонал, то сегодня ситуация — прямо противоположная. Их отстреливают, стараются убить.
Что касается корреспондентки, о которой вы говорили, есть версия, что она воспользовалась своим мобильным телефоном, и именно туда сирийцы направили свою ракету. Это не было случайностью. Такое происходит не единожды, поэтому сегодня эта профессия становится все более смертельно опасной. Проблема выбора — заниматься этим либо строить свою человеческую, личную жизнь, — стоит все более остро. Более того, она стоит не только перед военными корреспондентами. В какой-то момент она возникает перед всеми нами.
Ларина: Как я понимаю, выбор этого материала тоже ваш?
Арье: Безусловно. Хотя в театре не отстреливают, но если всерьез заниматься этим, то этому посвящается жизнь. Иногда приходится выбирать.
Ларина: В Израиле ведь тоже взрывают. Вы тоже живете в неспокойной стране.
Арье: Я не успел сказать об этом. Что касается моего личного опыта, то, к сожалению, в той стране, где я сегодня живу, это повседневность. Никто не знает, где произойдет следующий террористический акт. Несколько лет назад рядом с моим театром был ночной клуб, и террорист взорвал ребят, которые стояли в очереди и ожидали, когда этот клуб откроется. Так случилось, что большинство этих ребят, которым было по 15-17 лет, были как раз эмигрантами из России. Они погибли.
Когда я через десять минут оказался там, где это произошло, то, конечно, первой мыслью было «хорошо бы сейчас автомат оказался в руках». Но мы не имеем право поддаваться таким импульсам. У интеллигентных людей есть своя ответственность и необходимость, нужно думать об этих ситуациях и попытаться найти решения. Хотя сделать это подчас бывает чрезвычайно сложно.
Ларина: Мне хочется вернуться к реалиям вашего израильского театра. Если я не ошибаюсь, у вас в ближайшее время будет фестиваль?
Арье: Да.
Ларина: Расскажите, пожалуйста, о том, что будет в программе. Будут ли там русские театры?
Арье: Об этом лучше разговаривать с директором моего театра Леной Крейдлиной в связи с тем, что я накануне начала репетиций в Москве выпустил подряд два спектакля, один из которых был очень непростым. Я взял израильскую прозу, роман Меира Шалева «Мальчик и голубь», который меня очень задел, но который был написан как будто специально, чтобы это нельзя было сделать в театре. Это было очень сложно. Затем был еще один спектакль. Приезд сюда. Я, честно говоря, знаю о том, что этот фестиваль будет. Туда приезжает театр Калягина. Другие подробности я вряд ли смогу рассказать.
Ларина: Вы уже поставили новый спектакль или только собираетесь?
Арье: Я уже поставил.
Ларина: А что в планах? Я понимаю, что художник сложно устроен. Конечно, вы еще в этой работе «Современника», но, может быть, возникли какие-то новые идеи?
Арье: Да. Я знаю, что буду делать вслед за этим. Я выбрал пьесу Дюрренматта, которая называется «Ромул Великий». Это очень занятная пьеса, она о распаде Римской империи. Это последний римский император, который сознательно делает все для того, чтобы эта империя распалась. Это интересная пьеса, написанная много лет назад. Мне кажется, она очень актуальна сегодня.
Источник: rus.ruvr.ru