Поздней весной 1987-го каждое раннее утро на улице Герцена в течение трех недель начиналось одинаково. Сквозь блики солнечной листвы и звуки музыкальных разминок из открытых окон к главному зданию Московской консерватории подъезжал новехонький красно-белый автобус.
Поздней весной 1987-го каждое раннее утро на улице Герцена в течение трех недель начиналось одинаково. Сквозь блики солнечной листвы и звуки музыкальных разминок из открытых окон к главному зданию Московской консерватории подъезжал новехонький красно-белый автобус.
Сделав легкий книксен носом в тротуар, он жестом удалого гармониста распахивал все двери и вытряхивал под дрожащую со сна листву кучку стильных иностранцев. Молодые люди «всех полов» не старше тридцати потягивались со сна и шутили по-французски.
На поручни мягко опускалась холеная женская рука, и степенно появлялась милейшая дама «в возрасте» с чудесной улыбкой. И уж совсем последним энергично выпархивал, потирая руки, маленький светлый человек. С голубыми глазами.
Студенты и сотрудники консерватории, ненавязчиво караулившие во дворе и в окнах, вытягивали шеи и почтительно перешептывались: «Это он? Вот этот? А дама? Супруга?»
Впервые в России готовилась постановка оперы Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда», вдохновленная пьесой мистического М. Метерлинка. «Концертная» версия: ни декораций, ни костюмов, только музыка и голоса. Оркестр — студенты Московской консерватории. Солисты — выпускники французских оперных школ. Дирижер — величина мировая галактического признания. Манюэль Розенталь.
Ученик и большой друг Равеля. «Коллега» Ингельбрехта и Тосканини. C каждым из них работал на равных. А дирижером стал с одного взмаха легкой руки своего «первого учителя». До этого был «просто композитором». Когда в 1928-м ему предоставили оркестр для исполнения собственных произведений, Равель уточнил, что дирижировать придется самому, и в ответ на испуганное «но я не…» отрезал: «Так станете! И станете исключительным дирижером». Kак в партитуру глядел!
К 1934-му, ко времени создания Национального оркестра Франции, репутация Розенталя именно как дирижера «исключительного» окончательно взяла верх над его композиторством. И именно ему (тридцатилетнему!) Ингельбрехт предложил сотрудничество.
Tогда, в 1934-м, ему довелось поработать с самим Тосканини, от которого, по его собственному признанию, он за один вечер получил столько, сколько от Ингельбрехтa в час по чайной ложке за год…
«Все делайте сами, Розенталь, — говорил Тосканини, — ничем не гнушайтесь! Это единственный способ быть уверенным в результате. Я сам ездил в Байройт, чтобы своей рукой переписать партитуру „Тангейзера“ — от первой до последней ноты. И только эту партитуру я даю своим музыкантам, потому что там нет типографских опечаток. Никогда не полагайтесь на случай. Работайте, работайте, работайте…»
А десять лет спустя, в 1944-м, Национальный оркестр Франции возглавит «сам» Розенталь. Но за эти десять лет сменится такое количество тональностей и инструментов, какое не снилось ни одной симфонии.
Война, участие в Сопротивлении, плен. А в плену — с согласия немецкого командования — представьте себе, оркестр! Оказалось, он был известен среди немецких меломанов, и ему «пошли навстречу» несмотря на «происхождение».
Собрали все, что отыскалось: немецкие солдаты «пожертвовали» губные гармошки, флейты, скрипки и даже одну виолончель, на которой играл душевно какой-то офицер СС.
Сымпровизировали ксилофон, кастаньеты и нечто вроде более ударных инструментов. И бравый солдат Розенталь (в чине прапорщика) возглавил этy невероятную компанию…
Потом было освобождение, скитания, лишения, невероятные приключения с «аусвайсами», трибуналами и обвинениями в шпионажах всех мастей. Как водится, после плена-то.
Осенью 44-го, когда все объяснилось, отмылось и улеглось, он возглавил Национальный оркестр Франции, в то время почитавшийся «лучшим в Европе и в мире».
Первый же поставленный им концерт перевернул души и понятия. Он решил начать его с гимнов союзников. После xорошо всем известныx «Марсельезы», «God Save The King» и «God Bless America» в театре на Елисейских полях вдруг зазвучал советский гимн в необыкновенно насыщенной аранжировке.
Тогда, в сентябре 1944-го, только что освобожденный Париж плохо представлял себе, что война не окончена, что где-то за линией горизонта с остатками Третьего рейха еще бьются русские, а их гимн уже празднует победу. Гимн этот без всякой партитуры Розенталь (сам, все сам!) на слух урывками «списывал» со случайных радиопередач сквозь шумы и помехи бурлящих событий. В архивах французского радио сохранилась уникальная запись этого концерта.
Ну, а дальше пойдет послевоенная очень насыщенная жизнь, где «скитания» станут творческими путешествиями по шару земному восторженных почитателей. Лондон, Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Сиэттл. И вот 1987-й — Москва.
Тогда еще его не «расписали хохломой» поневоле шаблонные биографы и мало кто знал, что, по сути, это «возвращение». К истокам. Сам он так и говорил. Потому что «незаконнорожденный сын русской еврейки от отца-француза, названный христианским именем Эмманюэль», — это тоже он.
Его мать, Анна Деворзоцкая, в 1885 году ушла из Москвы… пешком в Европу. На несколько лет задержалась в Австро-Венгрии, а после дошла-таки до Парижа. Сыну, как только он начал учиться музыке (играл на скрипке с девяти лет), всегда говорила: «Ты обязательно вернешься „туда“ и „там“ сыграешь». Он «там», в Москве, тогда это рассказывал. Потом биографы так и записали.
Говорил, что партитуру оперы Дебюсси впервые «прочел» в 14 лет. А дирижировать шедевром ему пришлось в 83 года. «Пеллеаса и Мелизанду» со времен ее написания в 1902-м не знала даже царская Россия. «У меня две премьеры, — подмигивал он в перерывах на репетициях. — Исторический момент на исторической родине».
Вообще, он все делал хорошо и неутомимо: и шутил, и работал. Он замечательно изъяснялся: мы, переводчики, особенно это ценили. Солисты-французы и студенты Московской консерватории, с которых он семь потов сгонял за одно утро, тоже признавали, как с ним все просто и понятно. Какой-то светлый, светлый человек!
«Только работать», все делать самому и ничем не гнушаться. Очаровательная его супруга смеялась, провожая взглядом измотанных исполнителей, плетущихся на «паузу, десять минут!»: «Это не человек, а авантюра в вечном движении…»
Oна рассказала, как его однажды «выгнали из театра за аморальное поведение», потому что ее, оперное сопрано Клодин Верней, пропечатали в афише как «Мадам Розенталь», в то время как они еще не были женаты. Эту историю я гораздо позже прочла в одной из сносок у дотошных биографов (дело было в Сиэттле в 1951-м).
В Москве, в 1987-м, после оглушительного успеха премьеры, на вопрос: «Вам понадобилось 83 года и знаменательное событие, чтобы наконец приехать в Москву. Через какой срок вы думаете повторить поездку?»
Он тогда лукаво подмигнул всем присутствующим: «Я не возьмусь утверждать, что буду жить вечно. Но на какую-нибудь сотню лет, думаю, меня хватит. Я крепкий. У меня своя партитура, и я намерен сыграть ее до последней ноты».
Источник: rus.ruvr.ru