В эти дни Большой театр показывает последнюю оперную постановку сезона — «Чародейку» Чайковского. Но вряд ли новый спектакль ответит на вопрос, что в будущем ждет главный театр страны. С этим вопросом «Труд» обратился к Юрию Лаптеву — экс-советнику президента России по культуре и известному оперному певцу, которому молва уже давно и упорно прочит директорское кресло Большого.
— Ваша отставка из президентской команды стала для вас неожиданной?
В эти дни Большой театр показывает последнюю оперную постановку сезона — «Чародейку» Чайковского. Но вряд ли новый спектакль ответит на вопрос, что в будущем ждет главный театр страны. С этим вопросом «Труд» обратился к Юрию Лаптеву — экс-советнику президента России по культуре и известному оперному певцу, которому молва уже давно и упорно прочит директорское кресло Большого.
— Ваша отставка из президентской команды стала для вас неожиданной?
— Надеюсь, что из команды президента я не отчислен. А что касается должности советника, отставка была мной ожидаема. Дело все в том, что я уже два срока пробыл на этой позиции.
— «Два срока» звучит как-то мрачно, по-тюремному.
— Я у двух президентов являлся советником. Мои коллеги, которые меня окружали, так сказать, по другим дисциплинам, уже дважды сменились. И я прекрасно понимал, что вечно находиться на этом посту невозможно, да и, наверное, неправильно. Потому что у свежего человека и взгляд на то, что происходит и что надо делать, свежий. Я, наверное, сильно удивился бы, если б сохранил эту позицию.
— Чем из сделанного на государственном посту вы особенно гордитесь?
— Во-первых, весь нынешний церемониал и знаки Государственной премии — это во многом моя работа. Мне пришлось заниматься этим вопросом, когда я только появился на своем посту. Потом по моей инициативе было значительно увеличено число президентских грантов. Молодежная премия по культуре появилась. Удалось помочь конкретным музеям и иным учреждениям культуры в трудных и, казалось, не решаемых вопросах. Ну, мне сейчас об этом говорить — будто хвастаться. Да к тому же, честно сказать, я баланс еще не подводил.
— Многие люди, знающие вас близко, утверждают, что в трудную жизненную минуту вас спасает феноменальное чувство юмора…
— Ой, даже не знаю… Когда мне тяжело, хочется сразу начать работать, преодолевать возникшие трудности.
— И чем сейчас планируете заняться?
— Сейчас я как раз ничего не планирую. Жду решения своей судьбы.
— Госслужба изменила ваш характер?
— Надеюсь, что нет. Хотя госслужба — конечно, очень провокационная среда, где из человека может произрасти все, что угодно. Ты можешь приобрести хороший опыт, а могут вырасти «рудименты», которые, к сожалению, у нас всех заложены. Когда мне начали говорить: «Ой, вы же стали большим человеком», — я всегда отвечал: «Я как был, так и есть метр семьдесят». А мундирчик — он сегодня на мне, а завтра, извините, у меня в шкафчике висит.
— Думаете остаться на высокой государственной службе?
— Для себя я определяю этот вопрос так: с удовольствием делал бы любое дело, где сочли бы, что мое присутствие уместно, и где я мог бы реально приносить какую-то пользу.
— Другими словами, упорные разговоры о том, что именно вы займете директорское кресло Большого театра в ближайшее время, не лишены оснований?
— Большой театр — это Большой театр, а я — это я. И я был искренне счастлив, когда наши судьбы пересекались. Несколько лет тому назад я принял участие в постановке «Бориса Годунова» Александра Сокурова. Потом была «Псковитянка» Большого театра в Псковском Кремле. Ко всем моментам своей биографии, связанным с Большим театром, я очень трепетно отношусь. А что касается директорства — это вопрос настолько высших сфер, что не мне решать. Единственное, что могу сказать, я сам никогда не совершал каких-либо телодвижений по этому поводу и всегда был убежден, что тот, кто начал реконструкцию театра, тот должен ее закончить.
— Но, слава Богу, реконструкция уже позади.
— Если говорить о нынешнем руководстве Большого театра, я безмерно уважаю этих людей и знаю их еще по Петербургу как прекрасных профессионалов, которые отдали этому театру очень много сил и здоровья в достаточно сложное время. А уж как там дальше будет складываться жизнь — не мне распоряжаться. Есть такой замечательный романс «Гремел, шумел пожар московский, дым расстилался по реке». И там есть такие строки: «Судьба играет человеком, она обманчива всегда. То вознесет его высоко, то бросит в бездну без следа». Два года назад прошли разговоры, что я стану директором Большого, и они вконец рассорили меня с театром. Меня перестали приглашать петь.
— Высокие лица государства наполовину в шутку упрекали вас, что даже находясь на госслужбе вы продолжаете петь.
— Одним из первых условий моей работы советником было как раз то, что я не бросаю профессию и могу продолжать заниматься творчеством. Проходит все, и нет к нему возврата… Но профессия должна оставаться, чтобы всегда иметь возможность хлебушек зарабатывать. И мне хочется продолжить свою деятельность режиссера и певца. Ну, на все воля Божья.
— Если не ошибаюсь, свой первый хлебушек вы заработали, будучи лаборантом в Институте земной коры. Что вы вынесли из своего первого трудового опыта?
— «Думай, прежде чем делать» — это самое главное. Будучи лаборантом, я со товарищи строил полки для оборудования геологических партий на чердаке. И нам надо было поднимать огромные шестиметровые доски на пятый этаж старинного здания. Чтобы не таскать по одной, мне пришла в голову мысль сделать специальную лямку и брать сразу несколько досок. Но мое ноу-хау закончилось печально — я сломал себе позвоночник.
— Карьерные взлеты тоже часто «ломают» человека.
— Никогда не мог представить, что со мной могло бы такое произойти. Я фактически родился на Театральной площади, потому что у меня папа был певцом и служил в Мариинском театре. Я учился в консерватории и был в ней абсолютно счастлив, потому что в моей жизни было только одно желание — служить Мариинскому театру. Я 15 лет был заведующим режиссерским управлением Мариинки. Это фактически замдиректорская должность. Тогда я занимался и репертуаром, и репетиционным планом, и координацией работы всех цехов. Потом стажировался в Англии. В «Ковент-Гардене» изучал устройство театрального дела. Закончил Академию государственной службы, чтобы еще немножко поболее быть подкованным в оргвопросах. Если мои знания пригодятся в каком бы то ни было качестве, повторяю, буду очень рад.
— Чья репертуарная политика вам нравится больше — Мариинского театра или Большого?
— Честно говоря, я не понимаю, точнее сказать, не вижу никакой репертуарной политики ни у того, ни у другого театра. Мне хотелось бы понимать, что это — просветительство, сохранение традиций?.. А эти театры обязаны такими вещами заниматься. Мне же кажется, сегодня театры находятся в каком-то стихийном процессе развития. Я считаю, Большой, Мариинский, Малый, Александринский театры должны придерживаться политики сохранения и развития уникального наследия. Но не музейного сохранения в виде костюмированного концерта, а именно современного, глубокого проникновения в суть произведений.
— И все же Мариинский театр производит куда более благополучное впечатление, нежели Большой, который то и дело сотрясает какой-нибудь скандал. На ваш взгляд, почему так?
— Во-первых, в Мариинском театре есть Валерий Гергиев — тот стержень, лидер, фундамент, на котором строится вся незыблемая конструкция театра. Второе: Мариинский театр находится в культурной столице, а Большой театр — в столице политической. Потом — артистическая среда, мне кажется, не может жить без катаклизмов и экстренных настроений, новостей. Когда их нет, она замечательно сама их выдумывает и с огромным энтузиазмом раздувает.
Источник: trud.ru