Недавно у режиссера Романа Смирнова в театре на Литейном вышел спектакль «Тень города», в котором в вольной поэтической форме собраны стихи и отрывки прозы, посвященные Петербургу. Но первым спектаклем, принесшим Роману Смирнову славу, стала постановка «Квартирник», сделанная по стихам и песням Алексея Хвостенко.
Недавно у режиссера Романа Смирнова в театре на Литейном вышел спектакль «Тень города», в котором в вольной поэтической форме собраны стихи и отрывки прозы, посвященные Петербургу. Но первым спектаклем, принесшим Роману Смирнову славу, стала постановка «Квартирник», сделанная по стихам и песням Алексея Хвостенко.
Это был настоящий прорыв. Впервые после долгих лет на петербургской сцене получился полновесный яркий спектакль, в котором отличная поэзия служит сюжетом, формой общения актеров, поводом для создания персонажей. Давно никто не преподносил поэтическое слово именно так. Последний раз на русской сцене, пожалуй, это было сделано в «Юноне и Авось».
Стихи Хвостенко – это поэзия эпохи перестройки-переломки, это стихи молодежи, искавшей свободу, часто на дне бутылки… Но получилась удивительная передача духа того времени. Тем более ценно, что от той эпохи абсурдного, рушащегося социализма осталось не так много художественных осмыслений.
Молодые актеры Александр Безруков, Дмитрий Володин, Полина Воронова, Любовь Завадская, Анна Екатерининская, Мария Иванова, Екатерина Кулеш, Игорь Милетский, Константин Мухин, Денис Пьянов, Татьяна Тузова, Ася Ширшина блестяще воплотили режиссерский замысел. Надо видеть, с каким восторженным чувством, с каким поэтическим, словотворческим бормотанием выходит после финала спектакля молодежь. Очаровательные песни и сияющие радостью и юмором стихи Хвостенко, громко прочитываемые, пропеваемые, прокрикиваемые голосовыми связками молодых людей нового поколения – это настоящий бальзам и глоток правды…
— Роман, ты петербуржец?
Теперь — да. Я везде живу лет по пять. Родился в Мурманске. Папа и мама были связаны с морем. Учился на режиссера в Нижнем Новгороде. Семь буйных лет перестройки прожил в Москве. Случайно оказалось, что я в Москве обитал в двух остановках от места работы. Это мне понравилось. Я очень ленивый человек, везде хожу пешком. Я не знаю, что такое метро. Сейчас я живу в доме на Невском проспекте, хожу через дворы на работу и все пишу на ходу. Мешают только дождь и метель. Записываю в память телефонной книжки свои идеи, а развернутые фразы — на диктофон.
— То есть, ты все время в работе!
— Чем я только я не занимался! Журналистикой, театром. Я был стрингером. У меня вышла книга «Люди, львы, орлы и куропатки». Но у меня и рассказы есть. Это 600 страниц, в издательстве попросили все рассказы связать общим сюжетом. Эта вторая моя книга будет называться «Шелковый бес». Это фраза из стихотворения Татьяны Щербины обо мне, и этот образ многое объясняет из того, что у меня в книжке прописано.
— А как вы с Таней Щербиной познакомились?
— Это было через полгода после смерти Башлачева. В то время как-то связывали смерть Башлачева и поэтессу Щербину, и я сказал, что если ее встречу, то убью. Ей это передали. Потом мы оказались в одной питерской квартире, меня заставили перед ней, незнакомой московской поэтессой, песни петь. Потом вдруг открылось, что я тот самый человек, который убить ее хотел, но убивать уже было поздно, уже была любовь. Потом были большие гастроли по стране. Я заехал в Москву без вещей с гитарой за спиной — на один день. А остался на семь лет.
— Расскажи о своих фильмах. Ты ведь снимал документальное кино.
— Я занимался горячими точками, многих людей узнал. Работал на западные агентства, снимал, когда шахтеры Прокопьевска бастовали. С тех пор был практически во всех горячих точках, в Азербайджане, Армении, в Литве, Сухуми и Грозном. Но потом мне надоело снимать репортажи, захотелось чего-то подробного, снимать про людей. Снял фильм про послевоенную Армению «Будем — не забудем» про одну семью армянскую, которая живет высоко в горах. А пастбище еще выше. Я там жил месяц. Из знаков цивилизации только транзисторный приемник, электричества нет, всего остального — тоже. И ночью, когда есть несколько часов свободного времени, — они слушают транзистор. А так они живут абсолютно так, как много веков назад.
— Расскажи про буддистов…
— Потом мы с бельгийской группой ездили в Сибирь, снимали фильм «Будда в Сибири» про ламу Данзана. Он бурят, закончил наш университет, был комсомольским лидером, потом уехал в Сибирь во время перестройки, принял монашество, с ламой общался, создал свой центр социального буддизма «Фалла» в Улан-Удэ. Местные жители относились к нему как к святому, я видел реальные вещи, когда он людям помогал. Его считали перерождением Дороджи, который построил буддийский дацан в Петербурге и который был учителем тринадцатого далай-ламы, встречался с Николаем Вторым. Недавно я узнал, что мой герой погиб в катастрофе. Но видно было, что это очень сильная личность. Он надо мной тоже совершил обряд. Я только сейчас понял, что все, что в судьбе у меня произошло после, — это благодаря ему. У меня был жизненный кризис, я три года ничего не делал, у меня не было ни денег, ни работы, все катилось куда-то в черную дыру. Он сделал надо мной обряд «конь-ветер», «химари». У них такие магические ступы есть в виде пирамидки. Каждый человек имеет иконки тряпочные, имя свое пишет на них, ученики делают какие-то обряды, а лама высчитывает, в каком положении ваш знак. И вот на определенную сторону света вывешивается моя танка, и в течение года разные ветры ее в нужную сторону направляют. Я засомневался, я же православный. Но Данзан мне сказал: «Когда вы болеете, то покупаете лекарства из китайских трав. Поставьте свечку в церкви! Я же не отлучаю тебя от твоего православия!». И вот после этой поездки моя судьба поменялась — опять вернулся театр, книгу издали, все закрутилось.
— А как складывались твои отношения с музой театра?
— Сначала, после института, я работал в Малом драматическом полтора сезона. Потом пять лет учился у Товстоногова на режиссуре, у Додина я ассистировал.
— А авторские спектакли какие были?
— Спектакль «Каприччио», для которого специально писал музыку Курехин, и вышел он в театре 15 лет спустя. Когда я вернулся в родной театр, мне сообщили радостную весть, что нашли записи Курехина, которые считались потерянными.
— Ты дружил с Сергеем Курехиным?
— Не только дружил, но и что-то мистическое нас связывало. С Таней Щербиной мы были в Берлине, спустились в метро, и в спину нам постучались в стекло. Смотрим — Курехин! Пальцем показал я ему, он меня понял, мы вышли на следующей остановке, он нас догнал. Мы провели несколько прекрасных дней. Так же было и в Нью-Йорке, и в Петербурге. Мы не сговаривались, и всюду случайно встречались. На 5-й авеню, на Литейном… В Москве я был, он позвонил в дверь, без телефонных договоренностнй, вошел, весь обвешанный бутылками шампанского, сел за пианино. Чаще всего я встречал Сережу у «Букиниста» на Литейном возле Невского. Ни с кем у меня такого не было…
— Это мистика! А еще какие спектакли ты поставил?
— В Александринском я поставил «Орнитологию», «Вишневый сад». Но сейчас там руководство, которое только себя ставить любит, и мне это скучно. В Театре сатиры на Васильевском шли мои спектакли «Вертеп» по «Мелкому бесу» и «Татуированная роза». Но там изменили сцену, декорации не подходят теперь. Самым главным моим спектаклем я считаю «Каприччио». Сценарий я сам написал. Музыка Курехина. Это притча без слов, танцевально-музыкальная история, война, любовь, одиночество — все темы, которые бывают в притчах. Четыре актера были приглашенные: итальянец сумасшедший Джулиано Ди Капо играл, сербская девочка Даниела Стоянович, Наташа Пивоварова и Саша Лушин играли. Этот спектакль я с грустью вспоминаю…
— А с Татьяной Москвиной как с драматургом ты давно сотрудничаешь?
— Мы с ней давно дружим. Я хотел сделать спектакль про Дракулу. Таня придумала название пьесы — «Жизнь и смерть господина Д.», я даже Вове Сорокину предлагал написать такую пьесу. Он долго думал и сказал: «Я не воюю с богом!». А я воюю, потому что его люблю. Потом мы с Таней думали, может, Стокера надо перечитать? Но она сказала: «Зачем Стокер?», и в очень короткое время написала пьесу. У нее получилось оригинальное произведение. Но меня все время не устраивал актер. Четыре очень известных актера пригласил, мы репетировали, но все не то. Я какой-то заговоренный. У меня все так в жизни получается, что я не могу ничего сам предлагать, я должен ждать, когда мне предложат, когда позовут. Потом вдруг позвонили из «Петербург-концерта», предложили поставить на двух актеров «Коллекционера» Фаулза. Мне он не понравился, мрачный какой-то, я предложил пьесу «Па-де-де» Москвиной.
— В спектакле актеры интересные играют…
— Все мужские роли играет Вася-чтец, внук Соловьева-Седого. Кстати, его отец, сын композитора, был глухонемым, а Василий Соловьев — прекрасный актер. Это его дебют практически. А с исполнительницей женских ролей, Алисой Васнецовой, у нас давняя история, она играла главные роли в нескольких моих спектаклях.
— Роман, а твои спектакли были номинированы на какую-нибудь премию?
— И мою книгу, и мои спектакли где-то всегда номинировали, но не избирали. Книгу выдвинули на премию «Национальный бестселлер». «Друг мой, не заводи ни государства, ни семьи!» — цитата из Щербины. Премия — это как гиря. Я не люблю привязанностей. У меня трудовая книжка закончилась до перестройки, с тех пор не было ни одной записи. Сейчас договоры подписываю — все какие-то ужимки и прыжки, я их не читаю, все равно ничего не пойму. Смотрю сумму внизу и думаю, протяну ли я на нее такое-то количество времени или нет.
— Роман, а вот каких пьес сегодня тебе как режиссеру не хватает?
— Вообще пьес не хватает. Вот только что в хорошем книжном магазине толстый кирпич рассматривал, называется «Новая драматургия». То, что зовут «новой драмой», «новой волной», — это профанация, претенциозная самодеятельность и глупость, за исключением нескольких вещиц! Я придумал формулировку всему этому — это «новый авторский театр». Это то, что делает Гришковец, Вырыпаев и т.д. Как только они начинают что-то делать для кого-то, получается глупая банальная история с претензией на что-то. А когда они играют свои вещи, условно скажем, что «играют», — так что-то там еще может померещиться талантливое. А причислять к ним группу раздолбаев, которые ругаются матом и стремятся кого-то понасиловать на сцене и этим эпатировать — так это к театру никакого отношения не имеет. Вот Москвиной пьесы — замечательные. Вроде простые вещицы, а когда начинаешь работать с актерами- видишь, что это очень сложно, что это питерская драматургия, которая корнями тянется к Володину. В них нежная лирическая интонация. Поэтому я ее пьесы так ценю.
— А художественным кино не собираешься заняться?
— Я хочу снять малобюджетный фильм по своим рассказам. Сейчас бред собачий происходит — гордятся не тем, кто какой фильм поставил, а кто сколько денег в него вложил. Хочу снять очень питерское грустное кино, но все боятся, все сориентированы на блокбастеры. Продюсер мне утром позвонил, говорит: это же литература, это не кино! Но я мечтаю снять свой фильм — скромно, изящно, принципиально малобюджетно! Сам активность проявлять не буду, буду ждать предложений.
— На твой взгляд, в какую сторону меняется Петербург?
— Я большой отрезок жизни прожил на Сенной. Там сложился круг знакомых, там я гулял с собакой, всех бомжей знал, и они меня знали. Наш дом разобрали, отель построили. И уже Сенная — не та. Я жил в коммуналке, у нас там такая дружная компания была! У нас жила даже баронесса, ее звали Маргарита Александровна — правнучка Мусоргского. Ее отец был прокурором, а сама она всю жизнь работала в НКВД, ходила в военной рубашке по квартире. Когда началась перестройка, она меня робко спрашивала: «А это правда, что будут что-то возвращать?». У нее сохранились все документы на владение собственностью на улице Аантоненко, дом 14. Дом принадлежал дяде, которого уплотнили, и она была единственной наследницей….
— А что ты думаешь о Невском проспекте, на котором живешь?
— Он уже не тот, каким был. Когда сделали Малую Садовую пешеходной, там все мои знакомые художники и актеры белые ночи проводили. Но на второй год там появились ужасно дорогие заведения, куда простой человек вообще-то и зайти не может. Невский был раньше трогательно домашним. Вот все мои жены боялись моего пристрастия к алкогольным напиткам. Я же говорил им, что мне достаточно двигаться 10 минут по Невскому, и алкогольные напитки меня найдут сами. Сейчас уже не то: в бутик какой-то, в «Атриум» с американской одеждой уже от дождя не спрячешься. Невский рушат. В моем тихом скромном дворике зачем-то сделали псевдостаринные ворота, посередине поставили одну неуютную скамейку, воткнули куст под фонарем, все закатали в какую-то несуразную плитку, которая всегда плоха — в заморозки скользко, в дожди — мокро. Это все чья-то злая воля. Я не знаю, что творится. Ко мне сейчас приехали из города Сорова, что под Арзамасом, мои знакомые, милые русские люди, которые делают настойки на русских травах. Я их провел закоулками по дворам, шли пешком четыре часа, я им показал то, что еще нее снесено. Они были потрясены открывшимся им Петербургом.
Невский сейчас лишен романтизма. У властей цель — превратить Невский в «офисный и торговый центр». Удалось Дом книги отстоять, но он уже другой. А что будет с Елисеевским магазином? Первым загубили «Сайгон». Но тусовка сейчас упрямо в других местах возникает — на улице Маяковского есть кафе в стиле 70-х годов. Там нет шума, там люди точно и хорошо проводят время, подавальщицы в кокетливых фартучках, типичные петербурженки лет 60-ти. Люди правильные туда ходят. Единственное, в чем поддерживаю нашу губернаторшу, — это в том, чтобы всюду побольше рюмочных открывалось бы.
Беседовала Ирина Дудина
Источник: rosbalt.ru